КОНТУР

Литературно-публицистический журнал на русском языке. Издается в Южной Флориде с 1998 года

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

НЕВЕРНОПОДДАННЫЙ

Автор: 

Часть I. В СТАРОМ СВЕТЕ
Раздался звонок, и в класс вошел учитель истории. Он выглядел ненамного старше своих учеников, и если бы не журнал в руках, его вполне можно было принять за старшеклассника.

Поздоровавшись, он остановил взгляд на Боре и спросил:
– Ты новенький?
– Да, – ответил Коган, вставая.
– Как тебя зовут?
– Боря.
– А меня Василий Николаевич Горюнов. Откуда ты приехал?


– Из Риги.
– Из такой глуши и сразу в Москву.
– Рига не глушь, – возразил Боря.
– Конечно нет, но все-таки Москва – столица. Говорят, об этом известно не только во всем мире, но даже у вас в Латвии.
– Врут, – резко сказал Боря, – мы там, у себя, круглей ведра ничего не видели, а щи до сих пор лаптем хлебаем.
– Зря ты обижаешься, – улыбнулся Горюнов, – ведь по сравнению с нами вы все-таки провинция. Здесь в прежние времена даже царь жил.
– Так точно, Вася Величество, – сказал Боря, вытянувшись по стойке «смирно».
Класс захохотал, а Горюнов, подождав пока все успокоятся, сказал:
– Ты, оказывается, шутник.
– Я не шутник, я только учусь.
– Имей в виду, что я твой классный руководитель, и ты должен со мной дружить.
– Я стараюсь, – ответил Боря, который уже израсходовал весь запас дерзости.

Горюнов открыл журнал, отметил отсутствующих и вызвал одного из учеников к доске. Мальчик немного заикался, и пока он отвечал, Боря, чтобы успокоиться, нарисовал на промокашке скучающую рожицу с широко открытым ртом. Горюнов увидел это и сказал:
– Сегодня после уроков у меня будет кружок рисования, приходи.
– Да я не умею, это так…
– Все равно приходи, будешь позировать. Мои ребята еще никогда не видели шутников из Риги.
– Не могу, я должен быть дома.
– Ну что ж, не можешь, так не можешь, – Василий Николаевич поставил отметку, посмотрел на часы и начал рассказывать о правлении Павла I, о заговоре против него и об его убийстве. Делал он это так, как будто сам был свидетелем событий, и до звонка ученики слушали его с неослабевающим интересом. Только Боря думал о том, что в первый же день нажил себе могущественного врага. После урока он подошел к Горюнову и извинился, а тот посмотрел на него, подумал немного и сказал:
– В качестве наказания к следующему уроку ты должен будешь подготовить доклад минут на десять о роли Александра I в убийстве отца.
– А где я возьму литературу?
– В библиотеке, там все есть.

На следующий урок Василий Николаевич не пришел, а завуч сказал, что у него воспаление легких. Не было Горюнова в школе еще целую неделю, и Боря предложил нескольким одноклассникам навестить его, но все они нашли какие-то отговорки. Тогда он купил яблок и пошел один.
Классный руководитель был бледен и непричесан, а его слезящиеся глаза смотрели на Борю с нездоровым блеском.
– А, шутник из Риги, – сказал он, открывая дверь, – заходи.
– Я вам гостинец принес, Василий Николаевич, вот, – он протянул учителю пакет. – А, кроме того, я думал, что у вас наверняка есть книги по той теме, которую вы мне задали.
– Если ты не боишься заразиться, то шлепай в мою мастерскую, – Горюнов указал на дверь в большую комнату, – а я пока приведу себя в порядок.
– Василий Николаевич, я думал, вам нужно помочь, в магазин сходить или купить что-нибудь.
– Нет, не надо. Я живу с мамой, а она смотрит за мной, как за младенцем. Да не стой ты как столб, проходи.
Комната была завалена картинами. Они лежали на полу и висели на стенах. Боря с любопытством переводил взгляд с одной на другую, а когда повернулся и увидел полотно, висевшее слева от двери, замер. На нем была изображена молодая красивая женщина, которая стояла на коленях, обхватив руку Иисуса Христа. По щекам ее текли слезы, она каялась в своих грехах и стремилась получить благословение Божье. Иисус готов был простить ее, но прикосновение ее чувственных губ и мысли о грехах, которые она совершала, преобразили его. Из отрешенно-бесстрастного вершителя судеб он превратился в похотливого самца с горящими от возбуждения глазами. Плоть его восстала, он с огромным трудом сдерживал вожделение и думал уже не об отпущении грехов, а о том, как овладеть этой прекрасной грешницей. Обе его ипостаси были заключены в одном теле и неразделимы, как сиамские близнецы.

Картина настолько поразила Бориса, что он не сразу перевел взгляд на вошедшего в мастерскую учителя истории. Ему показалось, что глаза Горюнова блестели не только от болезни. Похоже, художник лечился от воспаления легких более сильным средством, чем чай с медом, и это лекарство сделало его значительно разговорчивее.
– Картина называется «Искушение Христа», – сказал Горюнов.
– Потрясающая вещь.
Василий Николаевич улыбнулся. Ему льстило восхищение Когана. Это были времена «оттепели», когда писать на религиозные темы позволялось, но рассчитывать на выставку таких картин было еще нельзя.
– Что вас натолкнуло на этот сюжет? – спросил Боря.
– Действительность.
– Какая действительность, в России уже давно церквей не осталось.
– Ошибаетесь, молодой человек, моя мама регулярно ходит в церковь.
– Да?! – удивился Коган. Так же как большинство сверстников, он представлял себе верующих забитыми и невежественными людьми. Он даже не мог вообразить, что мать этого современного человека была религиозной.
– А вы?
– Что я?
– Вы верующий?
– Трудно сказать. Во всяком случае, я знаю Библию, и это помогает мне лучше понимать картины старых мастеров. Ведь большинство сюжетов они брали именно оттуда. Да и не только они, многие современные писатели лишь переиначивают библейские истории. Впрочем, ты меня не слушай. Считай, что я болен и не отвечаю за свои слова. Посмотри лучше мои работы.

Боря стал перебирать картины, аккуратно стоявшие около стены. Среди них были пейзажи, бытовые полотна, этюды к «Искушению Христа», а на одном из незаконченных холстов он вдруг увидел знакомое лицо.
– Откуда вы знаете эту женщину? – спросил он.
– Я ее не знаю.
– А как же вы ее рисовали?
– По памяти.
– Значит, вы ее где-то видели.
– Она приезжала к нам на скорой, а я обратил на нее внимание потому, что именно такой представлял себе главную героиню рассказа Куприна «Жидовка». Но для того чтобы закончить портрет, мне нужно еще раз ее увидеть.
– Я могу вам это устроить.
– Как?
– Это моя мама.
– Ай-яй-яй, – воскликнул Горюнов, – как же я сразу не понял.
– У нее скоро день рождения, и я хочу сделать ей подарок. Портрет был бы лучшим, что только можно придумать. Сколько он стоит?
– Во-первых, он не закончен, а во-вторых, шедевры не продаются. Я могу тебе его подарить, но для этого тебе придется пригласить меня к себе. Кстати, как классный руководитель я все равно должен встретиться с твоими родителями.
– Хорошо, я спрошу, когда они смогут. Они тоже хотели с вами познакомиться, я говорил им про вас.
– Ты же обо мне ничего не знаешь.
– Так расскажите, Василий Николаевич.
Две недели одиночества и сорокаградусное лекарство, принятое до прихода Бори, сделали учителя истории более словоохотливым, чем обычно, и он кивнул.

* * *
Когда немцы напали на Советский Союз, Вася гостил в небольшом украинском городке у бабушки. Во время одного из налетов фашистской авиации бабушку убило осколком бомбы, а он чудом остался жив. Соседи отдали его в детский дом. Мать Васи, Ирина, узнав о начале войны, тотчас же поехала за ним из Москвы, где она жила с мужем. Когда она добралась до детского дома, ей сказали, что Вася умер.
– Вы его похоронили? – спросила она.
– Нет.
– Где он?
– В морге.
– Я хочу его видеть.
Медсестра – усталая пожилая женщина – дала ей ключи от морга и свечку. Морг оказался обычным подвалом. Дверь туда была не заперта, и как только Ира ее открыла, маленькие тени бросились от неаккуратно сложенных трупов, занимавших большую часть комнаты.
«Крысы», – подумала она, и ей стало жутко от того, что ее плоть и кровь, ее ребенок мог быть съеден этими тварями. Она нашла Васю, взяла его на руки и заплакала, крепко прижав к груди. Она не смогла сохранить ему жизнь, и решила хотя бы похоронить его по-человечески. Узнав, где находится кладбище, она понесла туда сына, но по дороге ею овладело какое-то странное чувство. Что-то было не так. Она не могла понять, что именно, и только крепче прижимала Васю к себе. Вдруг она остановилась. Тело ее сына было теплым. Она решила, что бредит, дошла до ближайшей скамейки, села и попробовала губами его лоб. В этот момент он открыл глаза. От страха и радости она чуть не потеряла сознание. Руки ее задрожали, и она разрыдалась.

Воскрешение Васи перевернуло ее сознание. Она решила, что Бог совершил чудо, потому что у ее сына великое предназначение. Эта уверенность поддерживала ее во время тяжелого пути в Москву.
За время ее отсутствия муж ушел на фронт, а после окончания войны вернулся со звездой Героя Советского Союза. Их соседи по коммунальной квартире погибли, и Горюновы заняли две соседние комнаты, став единственными владельцами очень большой квартиры. С этого момента Ирина уже не сомневалась, что находится под защитой Всевышнего. Она стала регулярно ходить в церковь, и тайком от мужа крестила Васю.
В шесть лет Вася нашел дома Библию с иллюстрациями Доре и начал их копировать. Ира показала рисунки сына своему духовному пастырю, отцу Никодиму, и тот посоветовал ей учить Васю рисованию. Она так и сделала, но вскоре ее муж умер, и хотя она получала пенсию как вдова Героя, на жизнь не хватало, ведь кроме обычных трат мальчику нужно было покупать бумагу, карандаши и краски. Пытаясь хоть как-то помочь матери, Вася после седьмого класса поступил в Художественное училище и стал получать стипендию. Священник предложил ему написать картину из жития святых. Вася написал триптих, который привел заказчика в восторг. Особенно понравилось ему, что мальчик продемонстрировал прекрасное знание Библии, и отец Никодим рекомендовал несовершеннолетнего богомаза своим коллегам.
За три года студент Художественного училища расписал несколько десятков подмосковных церквей. Его картины гораздо больше были похожи на бытовые сцены из жизни селян. Единственным указанием на божественный характер героев служили чуть заметные нимбы над их головами.
Пропуски занятий вызвали недовольство руководства училища, а когда выяснилась их причина, Васю исключили из комсомола, объявили строгий выговор и вызвали на педсовет. Там его стали отчитывать, а он, оправдываясь, привел в пример художников Возрождения, писавших на религиозные темы. Директор прервал его, заявив, что теперь другое время, оно ставит перед работниками культуры принципиально новые задачи. Современный художник должен создавать произведения, понятные народу и воспевающие свободный труд.

Спорить с директором было бесполезно. Он во всем придерживался официальной точки зрения, и от своих учеников требовал того же. Однажды на его уроке они разбирали рисунки Пушкина, и Вася сказал, что Пушкин рисовал весьма посредственно, просто он набил себе руку и мог набросать вполне сносный портрет, но это не искусство.
Тогда это вызвало недовольство директора, теперь же пререкания с ним вообще могли закончиться отчислением из училища. Для Васиной матери это было бы тяжелым ударом, и ради нее он решил покаяться.
Директор, закончив обвинительную речь, потребовал от Васи обещания больше не работать в церквях. Вася пообещал.
А вечером ему позвонил Арутюнов. Про него ходили самые разные слухи. Студенты говорили, что у него было несколько жен и много детей, но теперь он жил один, а в училище преподавал от скуки. На жизнь Арутюнов зарабатывал портретами вождей. Он пригласил Васю к себе, долго расспрашивал его, сочувственно кивал и говорил, что тоже вырос в бедной семье и вынужден был пробиваться сам. Ему очень хотелось стать хорошим художником, но скоро он понял, что материальное благосостояние невозможно сочетать с настоящим искусством. Он предпочел деньги и стал писать портреты государственных деятелей. Иногда ему помогали студенты Художественного училища. Для них это была возможность подработать и познакомиться с полезными людьми.
– Если ты хочешь, я возьму тебя в подмастерья, – сказал Арутюнов.
– Хочу, – ответил Вася

Его новый работодатель в числе немногих избранных имел право не только на воспроизведение лиц, приближенных к особе императора, но даже и на изображение Самого. Пробиться к этой кормушке было гораздо сложнее, чем к богомазанию, потому что, в отличие от образа Создателя, который никому не был известен, портреты верных марксистов-ленинцев должны были быть одобрены специальной комиссией. Происходило это следующим образом. Сначала делали высококачественную фотографию члена Политбюро, затем ее увеличивали и, используя как образец, создавали заготовку. Работа была очень ответственная, ибо, с одной стороны, надо было сохранить сходство с оригиналом, а с другой – изобразить его так, чтобы его физиономия не выдавала откровенной глупости. После предварительного одобрения художники доводили портрет и представляли его на рассмотрение специальной комиссии. Затем портрет утверждался, и его можно было продавать, а так как в любом учреждении Советского Союза должно было быть изображение хотя бы одного слуги народа, то художники, допущенные до бородки Ленина, бровей Брежнева или лысины Хрущева, имели надежный кусок хлеба.

Конечно, многое зависело от коммивояжера, но у Арутюнова он был выше всяких похвал. Он продавал вождей поштучно, получая за каждого цену, пропорциональную занимаемой должности1. Недавно ему удалось сторговать оптом всех членов Политбюро. Закупило их главное управление бань, которым руководил сын одного из изображенных. Главный банщик страны был безнадежным пьяницей. Папаша, желая пристроить отпрыска на хлебное место, создал для него Управление, отвоевал у Министерства культуры только что отреставрированный дворец Юсупова, в котором хотели сделать музей, и выбрал сыну подходящего помощника. Заместитель ничего не стал менять во внутренней отделке Юсуповского дворца, выделив своему боссу барскую спальню, где тот и почивал в княжеской кровати после очередного запоя. Остальные работники разместились в бальной зале, не очень часто нарушая ее тишину своим присутствием. Портреты предков князя, увековеченные знаменитыми художниками, заместитель трогать не велел, а между ними приказал развесить портреты членов Политбюро. Портрет же идейного создателя Управления он приобрел в двух экземплярах – один для танцевального зала, другой – в барскую спальню.
Через некоторое время Арутюнов стал бороться со своими многочисленными конкурентами за очень крупный заказ к очередной годовщине Октябрьской революции. После длительного сражения и многочисленных интриг он победил, но времени на работу осталось мало, и ему срочно требовался помощник, а так как Вася имел опыт писания святых, то, по мнению Арутюнова, членов Политбюро во главе с Бровеносцем он мог намалевать одной левой.

Картина называлась «Речь Генерального секретаря на съезде КПСС» и представляла собой огромное монументальное полотно. Арутюнов показал Васе эскизы будущей картины и предложил разработать образы делегатов Съезда – рабочего, колхозницы и представителя творческой интеллигенции. Воодушевленные речью Генерального секретаря, они должны были стоя аплодировать докладчику. Вася за несколько дней сделал наброски, которые так понравились Арутюнову, что он почти полностью передоверил ему работу и уговорил директора училища разрешить студенту Горюнову свободное посещение занятий.

Так за один год Вася из никому неизвестного третьекурсника стал сначала самым популярным диссидентом, а потом привилегированным любимчиком начальства. Арутюнов не мог нарадоваться на своего помощника. Он не знал, что кроме его картины, Вася работает и над своей, очень похожей по композиции, но гораздо меньшей по размерам.
На полотне Васи Генеральный секретарь, стоявший на подиуме, являлся карикатурой на самого себя: чуть более лохматые брови, значительно более мутные глаза и полуоткрытый рот, пытающийся произнести трудновыговариваемое слово. Бурно аплодирующий рабочий тоже был не совсем типичной фигурой, кочующей в советском изобразительном искусстве с одного полотна на другое. В Васиной интерпретации у этого представителя пролетариата глаза блестели не только от мудрых слов главного коммуниста Советского Союза, но и от водки, которую, судя по всему, он принял со своими товарищами по классу перед заседанием. Горлышко бутылки торчало у него из бокового кармана пиджака.
Рядом с рабочим Генеральному секретарю аплодировала колхозница, гордо выставив вперед свою необъятную грудь. За ней пристроился тощенький интеллигент в очках. Сильно подавшись вперед, он с нескрываемым интересом заглядывал в декольте соседки.
– Вы показывали картину Арутюнову? – спросил Боря.
– Специально нет, но он ее видел.
– И?
– Начал кричать, что я занимаюсь ерундой и понапрасну теряю время. Ведь если мы не успеем закончить полотно до того как Генсек отбросит коньки, то вообще неизвестно, купит ли государство картину.
– Значит, разозлила его не ваша политическая незрелость?
– Конечно нет. Он и сам прекрасно знает цену социалистическому реализму. Он даже рассказал мне историю возникновения этого течения.
– Какую? – спросил Боря.
– А ты разве не знаешь?
– Нет.
– Эх ты, темнота, – усмехаясь, сказал Горюнов, – слушай.
В древние времена, когда мир был еще молод, падишах вызвал придворного художника и потребовал написать свой портрет. У владыки правая нога была скручена радикулитом, а на левом глазу бельмо. Художник так и изобразил своего господина, и падишах приказал его казнить.
Этот мастер был представителем реалистической школы.
Затем владыка велел другому художнику увековечить свой образ. Портретист, зная о судьбе предшественника, написал деспота с ногами одинаковой длины и глазами без единого дефекта. Увидев такую явную лесть, владыка вознегодовал еще больше и приказал казнить подхалима.
Этот мастер был представителем романтической школы.

Затем падишах разослал гонцов, чтобы найти смельчака, способного, наконец, написать его правдивый портрет. На зов откликнулся доброволец. Такой, знаешь, в кожаной куртке, кобура на поясе и партбилет в кармане. Он искренно любил величайшего владыку всех времен и народов, готов был за него в огонь и в воду, считал его непогрешимым, а все его решения – единственно верными. Он изобразил падишаха во время охоты верхом на лошади, круп которой закрывал больную ногу. Сам же владыка целился из ружья в бегущего навстречу льва, поэтому глаз с бельмом был закрыт. Падишаху эта картина так понравилась, что он щедро наградил художника, присвоил ему звание народного и сделал президентом Академии Художеств.
Этот художник был представителем социалистического реализма.
Так вот, Арутюнов настоятельно советовал мне работать именно в этом стиле и обещал со временем помочь стать членом Союза художников.
– Ну, и помог?
– Конечно.
– А зачем же вы в школе преподаете?
– За членство деньги не платят, а жить на что-то надо. Я бы с удовольствием преподавал историю искусств, но в школьной программе такого предмета нет, поэтому мне дали обычную историю и рисование. Вот так. А теперь скажи, почему вы переехали в Москву. Я видел, как ты обиделся, когда я назвал Ригу глушью. Наверное, твои родители тоже любят город, в котором жили.
– Они и не хотели никуда переезжать, – сказал Боря, – их выжил оттуда академик Гайлис.


Продолжение следует


Продолжение

А  началось это с того, что невестка академика, Агнесса, уложив сына и убедившись, что он заснул, поехала в ресторан. Там отмечали юбилей ее тестя, академика Питерса Юриса Гайлиса, и она ни за что не хотела пропускать эту встречу, потому что на ней собрался весь рижский бомонд. В спешке Агнесса забыла включить ночник. Она специально купила эту маленькую лампочку, потому что ее мальчик боялся темноты. Он спокойно проспал несколько часов, а проснувшись, позвал мать. Ему никто не ответил, он испугался, начал метаться на кровати, перевернул ее и, упав на пол, больно ударился, после чего стал кричать и плакать. Вернувшись, родители увидели перевернутую кровать, промокшего от пота ребенка с шишкой на лбу и сразу же позвонили в скорую. Дежурная выяснила, в чем дело, записала адрес и сказала, что в городе гололед, очень много пострадавших и все машины на вызове.
– Я сын академика Гайлиса, – заявил Эдуард, – я требую, чтобы ко мне послали бригаду вне очереди.
Дежурная не знала, чем знаменит академик Гайлис, но спорить с Эдуардом не стала и, чтобы снять с себя ответственность, посоветовала ему обратиться к Софье Борисовне Коган, которая не только работает в специализированной поликлинике Академии наук, но и подрабатывает на скорой помощи.
Эдуард позвонил Коганам в час ночи, а когда Софья Борисовна взяла трубку, сказал, что у его сына очень высокая температура, мальчик метался во сне, перевернул кровать и не переставая плачет.
– Вызовите неотложку, – посоветовала Софья Борисовна.
– Мы вызывали, но нам сказали, что машина приедет не раньше чем через два часа, а у нас ситуация критическая, и я хочу, чтобы ребенка срочно посмотрел специалист.
– Когда он перевернул кровать?
– Не знаю, думаю, полчаса назад.
– Неужели вы не слышали?
– Нет, то есть да.
– Почему же вы сразу не позвонили?
– Я надеялся, что обойдется.
– Вас в это время не было дома?
– Это неважно.
– Я врач, я должна знать предысторию. Как долго ребенок был один?
– Часа три.
– Вы давно пришли?
– Полчаса назад.
– Где мальчик в данный момент?
– С матерью.
– Он плачет?
– Нет.
– Если он не спит, дайте ему теплого молока, а если заснул, не будите и приходите с ним завтра в поликлинику.
– Я хочу, чтобы вы его посмотрели сегодня.
– Сегодня не получится.
– Вы же давали клятву Гиппократа.
Отец Бори, Яков Семенович, слышавший весь разговор, взял у жены трубку и сказал:
– Сейчас врач очень занята, она перезвонит вам через пять минут и обо всем договорится. Дайте мне, пожалуйста, свой точный адрес и номер телефона. Так... хорошо... понятно... А теперь слушайте внимательно. Доктор выполняет свою клятву в поликлинике, с семи утра до четырех вечера, и когда протрезвеете, приносите свое чадо туда.
– Вы знаете, с кем вы говорите?! Я сын академика Гайлиса.
– Питерса Юриса Гайлиса? –  спросил Яков Семенович.
– Да.

Питерс Юрис Гайлис вел в их институте семинары по истории и марксистско-ленинской философии. Правда, тогда он называл себя Петр Юрьевич. Его настоящее имя студент Яша Коган узнал, когда готовился к докладу о роли красных латышских стрелков в гражданской войне. Делать доклад надо было на областной партийной конференции, а взялся Коган за него, чтобы получить освобождение от экзамена. Тему выбрал ему сам Гайлис, и в качестве главного источника дал свою диссертацию. Во время подготовки Яша спросил преподавателя, не знает ли он о латышских стрелках, которые сражались против Красной армии. Вопрос Гайлису очень не понравился. Он не хотел вспоминать о тех, кто сражался по другую сторону баррикад, потому что среди них были его родные братья. Сам же он убежал в Минск и сменил имя именно потому, что не разделял их взглядов. Признался он в своем родстве только в конце жизни, когда Латвия отделилась от Советского Союза и в официальной печати вновь образовавшейся республики время, проведенное в дружной семье советских народов, стали называть рабством, а всех сражавшихся против вступления в Советский Союз перевели из врагов народа в национальные герои.
Студенты недолюбливали Гайлиса, считали его демагогом, а однажды на вечеринке в общежитии даже разыграли миниатюру, высмеивавшую его семинары. Кончилась эта история печально: кто-то донес начальству, и артистов отчислили из института.
– Да, – повторил Эдуард, прервав его воспоминания, – я сын академика Гайлиса.
– А я инвалид войны, – ответил Яков Семенович, – у меня от ранения бывают приступы шизофрении, во время которых я за себя не отвечаю. Могу, например, прийти к соседям и учинить мордобой. Так что меня лучше не раздражать, понял? – и, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Но заснуть Яков Семенович не мог и долго еще ворочался с боку на бок. Он вспоминал рассказы своих сокурсников о Гайлисе, который быстро делал карьеру. После войны Питерс Юрис Гайлис оказался в Латвии и защитил докторскую диссертацию, в которой писал, что в Литве, Латвии и Эстонии в 1940 году произошли революции, и все три государства обратились к советскому правительству с просьбой принять их в семью советских народов. Всесоюзная Аттестационная Комиссия утвердила диссертацию в рекордно короткий срок, а соискателя скоро выбрали в Латвийскую академию наук.
Проворочавшись до трех часов ночи, Яков Семенович Коган поднялся и, плотно закрыв дверь, вышел в коридор. Там он достал бумажку и набрал номер, а когда Гайлис-младший снял трубку, извинился, что грубо разговаривал с ним несколько часов назад и спросил, как себя чувствует больной. Спокойно выслушав ругань, он напомнил, что врач принимает с семи утра.

Эдуард пожаловался отцу, и академик пришел в ярость. Ветеранство в глазах Питерса Юриса вовсе не было заслугой. Еще неизвестно, какой стала бы Латвия, если бы победили немцы, но поскольку сделать с Коганом он ничего не мог, то написал большую статью в центральной газете о недобросовестном отношении некоторых врачей к своей работе, и в качестве примера привел случай, который произошел с его внуком. Софью Борисовну он представил крайне неквалифицированным педиатром, а ее мужа – пьяницей и дебоширом. Вскоре многочисленные подхалимы сделали жизнь семьи Коганов невыносимой. Софье Борисовне пришлось уйти из специализированной поликлиники. Она устроилась в больницу, где зарплата была гораздо меньше, но и там продолжались мелкие придирки сотрудников, выслуживавшихся перед начальством. Через год семья Коганов обменяла свою квартиру в Риге на комнату в небольшом подмосковном городке.

* * *
Когда Боря закончил свой рассказ, дверь открылась, и в комнату вошла кающаяся грешница с картины Горюнова. У нее была другая прическа, более современная одежда, и выглядела она гораздо старше, но Боря был уверен, что именно она была прототипом.
– Знакомься, мама, – сказал Василий Николаевич, – это мой ученик, Боря Коган. – Он пришел меня проповедать, то есть проведать.
– Не богохульствуй, – одернула его мать, – а мальчика лучше чаем напои.
– Да нет, спасибо, я не хочу, – сказал Боря, – мне уже домой пора.
– Видишь, мама, ему все время пора домой, когда надо что-то делать. Моделью работать или чай пить. Я правильно говорю, остряк из Риги?
– Я бы и ходил на ваш кружок, но у меня нет никаких способностей к рисованию.
– Значит, ты не будешь великим художником, ты просто научишься рисовать, но все равно это тебе не помешает.

Когда Василий Николаевич выздоровел, Коганы пригласили его в гости. После этого он закончил портрет Софьи Борисовны и написал даже их соседку по коммунальной квартире – Тамару. Он изобразил ее сумасшедшей. В лохмотьях, не прикрывающих ее отталкивающей наготы, она плясала на базарной площади. Вокруг стояли люди и, усмехаясь, показывали на нее пальцами. Картина называлась «Божья кара».
– Почему вы решили, что Тамара ненормальная? – спросил Борис.
– Я ее такой вижу.
– Конечно, она странная женщина, но ведь у каждого есть причуды.
– Это не причуды, Боря, это безумие.
– Вы уверены?
– Конечно, уверен, я же художник. Я вот и тебя написал. Не такого, какой ты сейчас, а такого, каким ты будешь лет через сорок, – Горюнов показал ему акварель.
– Это не я, – сказал Боря, – это даже не мой отец.
– Возьми, придет время, сравнишь. Я хотел пофантазировать, особенно после того, как познакомился с твоими родителями.
Борис скептически хмыкнул и сказал:
– Спасибо, Василий Николаевич, я буду хранить ваш шедевр в специальном месте, как Дориан Грей, а потом сравню с оригиналом.
– И что ты сделаешь, если обнаружишь сходство?
– Пока еще не знаю, – честно признался Боря.
– Ну, тогда приходи на кружок рисования, это поможет тебе узнать.
– Хорошо, приду.
Кабинет Горюнова отличался от всех остальных помещений школы. На стенах висели принты известных картин, а парты, стулья и учительский стол были недавно выкрашены и выглядели гораздо новее, чем в других аудиториях. Василий Николаевич начал занятие с того, что напомнил основные правила композиции, затем взял свой стул, поставил его сначала на одно место, потом на другое и, наконец, взгромоздив на преподавательский стол, сказал:
– Представьте себе, что на этом стуле пять минут назад произошло убийство, сделайте его центром картины и изобразите так, как вы его видите.
Боря стал вспоминать сцены насилия из разных фильмов, но ничего интересного в голову не приходило, и он нарисовал красный стул с изогнувшимися под тяжестью преступления ножками. Горюнов ходил между рядами и смотрел на работы учеников, никак их не комментируя. Советы он давал, только когда его спрашивали. Пока ребята рисовали, он напомнил, что следующее занятие будет посвящено импрессионистам и пройдет в музее им. Пушкина. Он сказал, что выбрал эту тему, потому что в Изобразилке находится одна из крупнейших в мире коллекций французских художников.
Это была первая поездка Бори в московский музей, и она произвела на него сильное впечатление. Разница между столицей Советского Союза и Ригой была огромна, и он жалел, что за все это время еще ни разу не был в Москве. По пути домой он спросил у Горюнова, не собирается ли Василий Николаевич в ближайшее время повезти их куда-нибудь еще.
– Например?
– В театр.
– В какой?
– В Вахтангова, на «Принцессу Турандот».
– Это же детский спектакль, – удивился Горюнов.
– Я знаю, – ответил Боря.
– А почему ты вдруг захотел эту принцессу?
– Так, – ответил Боря.

* * *
Началось это еще в Риге, когда ему было десять лет, и в его обязанности входила еженедельная уборка квартиры. Отец посоветовал ему совмещать приятное с полезным и наводить порядок, когда идет передача «Театр у микрофона». В тот раз транслировали «Принцессу Турандот». Боря закончил уборку к концу первого действия, но остался и дослушал пьесу до конца. Потом отец спросил, кто из артистов понравился ему больше всего.
– Ведущий, – ответил Боря, – мне кажется, он много импровизировал.
– Да, – согласился Яков Семенович, – но все эти импровизации хорошо отрепетированы.
– Откуда ты знаешь?
– Я так думаю. В этом и заключается мастерство артиста. Он должен внушить зрителю, что действие развивается перед его глазами.
– Папа, пойдем с тобой в театр.
– Этот театр находится в Москве.
– Но ведь у нас тоже есть.
– Хорошо, обязательно пойдем, а пока ты можешь слушать постановки по радио.
Хотя доставать билеты и ездить на представления Якову Семеновичу было физически тяжело, он вскоре повез сына в театр. Боре там не понравилось: костюмы артистов показались заношенными, а декорации невзрачными. Чтобы у него не пропал интерес, отец стал внимательно следить за программой передач, напоминая, когда будет следующая трансляция. Постепенно Боря привык слушать «Театр у микрофона» и обсуждать постановки с отцом. Иногда к ним присоединялась и Софья Борисовна. Делать это она могла очень редко, потому что кроме поликлиники работала еще на скорой, но если была дома, то обязательно принимала участие в разговоре. Для них это стало почти такой же традицией, как семейный обед.


II
В самом конце последней четверти в классе появился новый ученик – Володя Рощин. Он быстро подружился с Леней Сметаниным, и они стали называть друг друга Ленчик и Вовчик. Оба были второгодниками, гораздо здоровее своих одноклассников, и вели себя как хозяева. Девушек они не трогали, но ребят задирали при каждом удобном случае. Главной их мишенью стал Боря. Он не отвечал на их обидные реплики и старался избегать встреч с ними, но они хотели продемонстрировать свою силу, и однажды Рощин преградил ему путь.
– Я слышал, что ты сечешь в математике, – сказал он.
– Секу, – ответил Боря.
– Тогда помоги мне, для тебя это как два пальца обоссать.
– Списывай, если хочешь.
– Да нет, голубок, ты мне объяснить должен, что там и как.
Боря, наверное, и сделал бы это, если бы Рощин попросил его другим тоном, но теперь отрицательно покачал головой.
– Ты чего головой мотаешь?
– Мне некогда.
– А ты найди время, – сказал Вовчик и схватил его за ухо. В этот момент вошел преподаватель, и Рощин нехотя отпустил свою жертву, но с этого дня жизнь Бори стала невыносимой. Его одноклассники в глубине души были рады, что задирают не их, и делали вид, что не замечают Бориных мучений. Вовчик же не упускал ни одной возможности ущипнуть Борю, дернуть его за волосы или пнуть локтем в бок. Иногда то же самое проделывал Ленчик. Они не торопились к своей жертве, зная, что она от них никуда не уйдет. Не на этой перемене, так на следующей, не в школе, так после уроков, не сегодня, так завтра, но свою порцию он все равно получит. Боря стал бояться перемен, старался выйти из класса вместе с учителем, а потом вместе с другим учителем войти. Он прятался от своих мучителей, но это не помогало.

Отец видел, что Боря изменился, и несколько раз пытался поговорить с ним, но сын отмалчивался. Наконец, уже после окончания учебного года, улучив момент, Яков Семенович запер Борю и сказал:
– Я тебя никуда не выпущу, пока ты все мне не расскажешь. И Боря рассказал.
– Что ты думаешь делать? – спросил отец.
– Переведи меня в другую школу, – попросил Боря.
– Там может оказаться другой Рощин.
– Тогда поговори с его матерью.
– Чем она занимается?
– Работает на заводе.
– А отец у него есть?
– Нет, он умер.
– Откуда ты знаешь?
– Я однажды слышал, как он сказал это своему дружку. Он хвастал, что после смерти отца он стал главой семьи и мать его во всем слушает.
– Понятно.
– Что мне делать?
– Нанести ему два точных удара: один ногой по яйцам, а второй в голову. Бить надо изо всей силы, чтобы он уже не встал. И если ты быстро уложишь Рощина, то его приятель не успеет вмешаться.
– А потом?
– Потом то же самое проделаешь со Сметаниным.
– Я не умею, я никогда не дрался.
– Значит, придется научиться, другого выхода нет.
Боря и сам часто мечтал о том, что расправится со своими обидчиками, и отец как будто прочел его тайные мысли.
– Что молчишь? – спросил Яков Семенович.
– Я не сумею.
– Значит, терпи и не жалуйся.
– Неужели тебе все равно?
– Я готов тебе помочь и прослежу за тем, чтобы у тебя все получилось, но делать ты все должен сам.
– Как?
– Сделай чучело, отметь место, в которое должен бить, и тренируйся. Лето только начинается, и ты можешь упражняться на улице. Потом я поговорю с мамой и ты перенесешь чучело домой. Кроме того, тебе нужно отработать боксерские движения. Я куплю две килограммовые гантели. Прыгай с ними минут по двадцать и работай руками, как на ринге. Это тебе пригодится, чтобы увереннее себя чувствовать, но самое главное – удары ногой.

– Я же могу их покалечить, – сказал Боря.
– Не можешь, а должен.
– Но как же...
– Если тебе их жалко – терпи.
– Я не могу терпеть, ты не представляешь, что это такое. Ты, наверное, учился с нормальными ребятами.
– Я очень хорошо представляю, поэтому и предлагаю тебе выяснить отношения с ними раз и навсегда. Ты должен поставить их на место, потому что, если будешь молчать, жизнь твоя превратится в сплошной кошмар. Это война, а значит, и вести себя нужно как на войне. Я тебе раньше никогда не рассказывал, но, наверное, зря. Ты знаешь, что я был в гетто?
– Да, мама мне говорила.
– А еще что-нибудь она тебе говорила?
– Нет.
– Ну, тогда слушай.
– Фашисты нас не особенно охраняли, и через некоторое время из лагеря бежала небольшая группа евреев. Они столкнулись с отрядом латвийцев, которые называли себя народной армией и поддерживали порядок в районе. Они задержали беглецов и передали их немцам, а командира группы закопали живьем. Фашисты всех расстреляли. Мы узнали об этом из специального приказа, который нам с удовольствием зачитал наш бригадир. Мы понимали, что оставаться в лагере нельзя, и решили действовать по-другому. Сформировав отряд в пятьдесят человек, мы пошли на прорыв и первым делом захватили хутор, через который шла единственная дорога на волю. В нем мы расстреляли всех мужчин. Все они были членами народной армии. Остальных мы собрали в сарае, облили бензином и подожгли. Многим удалось бежать, но мы специально их не трогали, чтобы они рассказали о случившемся. После этого из гетто убежали все, кто мог.
В лесу мы образовали партизанский отряд. А поскольку командование осуществляла советская армия, наш отряд слился с русским отрядом. У моего друга Изи была шуба, а это в лесу большая ценность, и один из русских командиров предложил обменять ее на пачку папирос, хотя знал, что мой друг не курит. Изя, естественно, отказался и посоветовал «старшему брату» во время следующего рейда убить немецкого офицера и взять его шубу себе. Вскоре группа, куда входил мой друг, отправилась на задание. Первым делом партизаны пошли в ближайшую деревню к девочкам, которые оказались патриотками: партизанам они давали бесплатно, а немцам – только за продукты.
Командир отряда со своими друзьями решил отметить встречу, а Изю поставили охранять избу. Он простоял на холоде часа два и, решив, что за это время бойцы уже успели развлечься, вошел внутрь, но был самый разгар веселья. «Ребята, имейте совесть!» – сказал он. «Ты нарушил приказ», – закричал уже хорошо выпивший командир, – и застрелил его на месте, а шубу забрал себе. Вернувшись, он сказал, что Изя расстрелян за трусость.
– В тот же день я с несколькими друзьями пошел в деревню и попросил девочек рассказать, что произошло на самом деле, а поскольку времени у нас не было, предупредил, что если они будут врать или играть в молчанку, мы их всех перережем. Они не поверили, а одна даже стала пародировать наш акцент. Я тут же расквасил ей морду, и они все рассказали. В следующий раз мы попросились на задание вместе с группой партизан, которые убили моего друга.
Улучив момент, мы их всех перестреляли, а вернувшись, доложили, что они пали смертью героев. Шубу, естественно, мы принесли с собой. Все поняли, что произошло, и после этого нас никто не трогал.
Боря сидел ошарашенный. Он не мог поверить, что его отец способен на такое, и смотрел на него широко открытыми глазами. Отец видел, какое впечатление произвел его рассказ, и не жалел о том, что немного сгустил краски.
– Это был единственный способ выжить, – сказал Яков Семенович, – если бы мы так не поступили, то не вернулись бы с фронта, я не женился бы на твоей матери и тебя не было бы на свете. Так что ты должен быть мне благодарен.
– Спасибо, – тихо сказал Боря.
– Но это еще не все, – продолжил отец, – твоя мама, прежде чем выйти за меня замуж, предупредила, что рожать больше не будет. Она достаточно намучилась при родах первенца, который прожил всего три дня, и больше рисковать не хотела. Конечно, тогда я с ней спорить не стал, но потом сумел ее переубедить. Ведь для каждого из нас это был второй брак. Наши первые семьи погибли во время войны, и я думаю, втайне она тоже хотела ребенка, но это уже другая история.

Продолжение следует


Продолжение

На следующий день Боря сделал из мешка подобие чучела и стал тренировать удар ногой. Когда он уставал от этих однообразных упражнений, то прыгал с гантелями. Ни то ни другое ему не нравилось, но отрабатывать точность удара было необходимо. Недели через три он купил воздушные шары и стал привязывать их на нитке к мешку так, чтобы шар находился на уровне головы. После удара ногой он хватал шар и разбивал его о свое колено. Было это непросто, потому что от малейшего движения воздуха шар могло отнести в любом направлении. Хотя Боря чередовал упражнения, они быстро ему надоедали. По совету отца он делал их по полтора часа в день, а для того чтобы выдержать такую нагрузку, во время прыжков с гантелями представлял себе, что бьет Вовчика или Ленчика. К концу лета его движения были доведены до автоматизма. За два месяца он сильно вытянулся и по росту почти догнал Рощина, а постоянные тренировки сделали его уверенным в себе. Тем не менее, перед первым сентября он сильно нервничал и плохо спал.
– Не бойся, – сказал Яков Семенович, провожая его в школу, – и не спеши, жди пока Рощин сам подойдет к тебе, смотри ему прямо в глаза, а когда он приблизится на нужное расстояние, бей. И никакой жалости.

Все произошло, как и предсказывал отец. На большой перемене Вовчик, ухмыляясь, направился к Боре.
– Ну, как отдохнул, Коган? Наверное, к морю ездил. Я вижу, ты загорел, не то что мы тут. Надеюсь, теперь ты будешь помогать мне с математикой, а то ведь в прошлом году по твоей милости я из двоек не вылезал.
Боря молча смотрел на него.
– Ну, что молчишь? Или язык со страху проглотил?
Боря действительно боялся предстоящего столкновения, а Рощин, подходя к нему, уже твердо решил избить Борю, что бы тот ни сделал. Он видел, что бывшая жертва стала почти с него ростом и раздалась в плечах, так что теперь особенно важно было доказать свою силу.
Вовчик протянул правую руку, чтобы ущипнуть Когана, но Боря опередил его, ударив ногой в пах. Рощин глухо охнул и согнулся пополам, но еще до того как он упал, Боря схватил его за волосы и со всей силы припечатал физиономией к своему колену. Все это заняло не более пяти секунд. Еще через пять секунд Ленчик тоже был на полу, а Боря, подтащив Вовчика к его ближайшему приятелю, схватил обоих за волосы и изо всей силы ударил головами. Он собирался проделать это еще несколько раз, но кто-то схватил его сзади медвежьей хваткой.
– Отпусти, гад, – крикнул Боря, пытаясь высвободиться.
– Не пущу, ты их убьешь.
– Не твое дело.
– Мое, – возразил незнакомец.
Как Боря ни пытался вырваться, сделать он ничего не мог. Он даже был не в состоянии пошевелиться.

Незнакомца звали Саша Иванов, это был его первый день в школе, и с этого дня началась дружба, которая связала ребят на всю жизнь.
Они очень много времени проводили вместе. Часто помогали Сашиному отцу ремонтировать его допотопную «Победу», за что получали право катать на ней своих одноклассников. Иванов-старший был отличным механиком, и к нему за помощью обращались почти все соседи по гаражу. Со временем он стал доверять ребятам простой ремонт, благодаря чему у них всегда были карманные деньги.
* * *
Вскоре после разборки с Рощиным Яков Семенович завел с Борей разговор об институте. Они обсуждали эту тему и раньше, но до сих пор дело ограничивалось воспитательным монологом. Яков Семенович внушал сыну, что бежать жизненный марафон ему придется с гирями в руках, и если он не хочет прийти к финишу последним, то работать ему придется гораздо больше, чем другим. Для начала надо получить медаль, чтобы легче было поступить в институт, а потом выбрать хорошую специальность, которая обеспечит кусок хлеба.
Но Боря еще ничего не выбрал. Несмотря на то, что он уже неплохо изучил устройство легковых автомобилей, делать это своей специальностью он не собирался. Кроме того, он твердо знал, что в медицинский тоже не пойдет. Там нужно учить латынь, а он не любил иностранные языки. После того как он понял, что поездки за границу ему не светят, он и английский учил спустя рукава. На вопрос отца, куда он собирается поступать, он ответил:
– В историко-архивный.
Яков Семенович шутку не оценил и разразился длинной тирадой о том, что для мужчины это не специальность. Конечно, она почти не требует затрат умственной энергии, потому что запомнить даты и события может любой дурак, но зато и семью прокормить с такой специальностью тоже невозможно. Самое же главное, история, которая на первый взгляд кажется безобидной наукой, является крайне опасной, ибо одни и те же события можно толковать по-разному, а неправильная интерпретация иногда приводит к весьма печальным последствиям. Он сам видел это, когда учился в институте. Четверо его сокурсников в общежитии исполнили сценку, пародировавшую семинар по марксистско-ленинской философии, которую вел Петр Юрьевич Гайлис.

Миниатюра была такая. Преподаватель спросил, в чем состоит роль человеческого фактора в борьбе идеологий. Студенты подняли руки, и он выбрал одного из них. Тот встал и вылил ковш воды. Преподаватель одобрил его ответ и попросил другого студента дополнить. Тот поднялся и вылил стакан воды. Третий студент сказал, что хочет добавить и вылил рюмочку воды. Преподаватель похвалил всех за хорошую подготовку и сказал:
– А теперь разрешите обобщить, – и вылил ведро воды.
После этого артистов выгнали из института и забрали в армию, но они еще легко отделались: сыграй они свою миниатюру на несколько месяцев позже, могли бы загреметь в лагеря.
– В отличие от истории, техника всегда остается конкретной, – сказал Яков Семенович, – и закон Ома одинаково справедлив для капиталистов, для коммунистов и для жителей неприсоединившихся стран. А самое главное, в гуманитарных институтах нет военной кафедры, и после получения диплома придется идти в армию.
– Ну и что? – спросил Боря, – все мои минские родственники служили.
– У них не было выбора. Самый высший уровень их образования – техникум, но если бы они могли избежать армии, то наверняка сделали бы это.
– Я говорил с ними, и все они вспоминали армейскую жизнь с удовольствием.
– Ты другой, ты там можешь сломаться, потому что в армии таких как Рощин – каждый второй.
– Да я не очень туда и стремлюсь. Это я так просто сказал.
– Ну и хорошо, а что касается Минска, то скоро ты поедешь туда на очередную свадьбу.
– А вы с мамой?
– Маме некогда, а мне уже тяжело, – сказал Яков Семенович.
Свадьба состоялась через полтора года. Боря встретился на ней почти со всеми родственниками, но особенно ему было приятно повидаться с Фимой.
* * *
Они познакомились, когда им было по пять лет. Отец привез его на несколько дней, и Боре сразу понравилось в этом огромном доме с многочисленными пристройками, где жили три поколения его родственников.
Тогда он впервые увидел их вместе и тут же мысленно разделил на две большие группы – родители и дети. Одни все еще энергичные, жизнерадостные, но уже с проседью и лысиной, а другие – только набирающие силу. Дети были очень похожи на родителей – ребята на отцов, а девушки на матерей. Наверное, сильны были фамильные гены, и природа не хотела отдавать того, что путем естественного отбора накопила за много поколений. Вокруг них была аура физического здоровья и душевного спокойствия. Даже его инвалид-отец среди них чувствовал себя гораздо лучше.

Боря так понравился им всем, что они упросили Якова Семеновича оставить его в Минске на все лето. Ведь мальчику нужен свежий воздух, а здесь вокруг дома много фруктовых деревьев и огород, на котором Боря отработает свой постой. Он будет полоть клубнику и собирать смородину вместе со своим двоюродным братом Фимой.
Отца не нужно было долго уговаривать. Он вернулся в Ригу, оставив Борю в этом гостеприимном доме.
С тех пор каждый раз, когда Боря приезжал в Минск, родственники говорили ему, как он вырос и повзрослел. Он тоже видел, как менялись его тети и дяди, становясь еще более седыми, лысыми и морщинистыми. Они искренне радовались каждой встрече, и, попадая к ним, он чувствовал себя как дома, запросто общаясь со всеми. Он с удовольствием подходил к одному из своих многочисленных кузенов и, хлопнув по плечу, спрашивал как дела, а выслушав рассказ, переходил к следующему.
Увидев Фиму после длительного перерыва, Боря повторил фразу, которую сам слышал в Минске много раз: «Как ты вырос».
За полтора года, пока они не виделись, Фима действительно вымахал в огромного детину и выглядел гораздо старше своих лет.
– Да уж, я времени зря не терял, – согласился тот.
– Я слышал, ты теперь учишься в физико-математической школе?
– Учусь.
– И как тебе там?
– Нормально.
– А куда ты пойдешь после окончания?
– В МГУ. Жаль только, что он находится в Москве. Родители не смогут мне помогать, ведь моя сестра после развода осталась с двумя детьми, и они в первую очередь должны заботиться о ней.
– Я сначала тоже хотел в МГУ, но отец сказал, что туда берут только очень умных и только чистокровных арийцев.
– У любого правила есть исключения.
– И ты надеешься быть одним из них?
– Третьим из них. Первые два – это мои одноклассники – Сеня Альтшуллер и Леня Гольдин. Они вошли в пятерку призеров на Всесоюзной олимпиаде по физике и декан физфака лично пригласил всех пятерых на свой факультет. Он обещал им зачисление без экзаменов и повышенную стипендию.
– Надо же, – удивился Боря.
– Поэтому я и буду туда поступать. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Ты ведь тоже рисковал, когда набил морду Рощину. Как он, кстати, больше тебя не трогает?
– Нет, он с матерью куда-то переехал.
– А Сметанин?
– Остался на второй год.
– Вот видишь.

Фима Кац чем-то напоминал Сашу Иванова. Оба были высокие, сильные, уверенные в себе и готовые идти напролом. Сам Боря тоже мог действовать решительно, но для этого ему нужно было все заранее обдумать, хорошо отрепетировать и психологически подготовиться.
После возвращения из Минска он колебался, выбирая между МГУ и автодорожным, но когда Фима, сдав выпускные экзамены, приехал в Москву, вопрос был решен. Двоюродный брат быстро уговорил его штурмовать самый лучший вуз Советского Союза. Ведь даже если он и не поступит, то приобретет опыт сдачи экзаменов. Правда, его медаль в данном случае никаких преимуществ не даст, потому что 95 % поступающих в МГУ – медалисты.
В тот год в Университете было двадцать семь человек на место, но после письменной математики подавляющее большинство отсеялось. Ребята знали, что они прошли в следующий тур. Фима решил все задачи, а Боря – три из пяти.
– Ну что ж, друзья, теперь начинается самое трудное, – сказал им Яков Семенович, – потому что на устном экзамене подход к вам будет индивидуальный и возможны всякие неожиданности.
– Я готов, – сказал Фима.
– Я тоже, – подхватил Борис.
– Для начала вам нужно узнать, когда следующий экзамен.
Через два дня перед входом на факультет уже висели составы групп, время экзамена и номер аудитории. Когда ребята искали свои фамилии, то увидели, что группы сформированы по национальному признаку. Яков Семенович, узнав об этом, сказал:
– Я не ожидал, что они будут действовать так откровенно. Если хотите, я могу поехать на экзамен с вами.
– Это ничего не изменит, – возразил Фима. – Я думаю, даже если нас будут предвзято спрашивать и необъективно оценивать, все равно есть шанс. Нужно только ответить так, чтобы даже они ни к чему не смогли придраться. Приняли же моих друзей Альтшуллера и Гольдина.
– Я от всей души желаю, чтобы ты оказался прав, – сказал Яков Семенович. – Но рабы, даже если и не разделяют взглядов хозяев, все равно выполняют их приказы, хотя бы для того, чтобы не потерять свое место.
– Рабов можно припугнуть.
– Нет, с ними нельзя действовать, как с Рощиным.
– Почему?
– Потому что тогда вместо МГУ вы попадете в тюрьму.
– Ладно, не будем, – согласился Фима. – Я просто покажу экзаменаторам фотографии, которые висят у милиции с грифом «особо опасные преступники», скажу, что это мои братья и они слезно просят поставить мне то, что я заслуживаю, иначе не ручаются за последствия.
– Ха-ха, – не улыбаясь, сказал Яков Семенович.

Устную математику принимали два экзаменатора, которые, как многостаночники, спрашивали по нескольку человек одновременно. Бегло просмотрев ответы на билет, они тут же давали абитуриентам дополнительные задачи. Первую Боря решить не смог. За ней последовала другая, над которой он бился также безрезультатно. В это время преподаватель, спрашивавший Фиму, сказал:
– Ну, если вы не можете решить такой простой пример, то вообще непонятно, что вы здесь делаете.
Борин экзаменатор, прогуливавшийся по аудитории, подошел к коллеге и спросил:
– А что он получил по письменной математике?
– Пятерку.
– Наверное, списал.
– Я вам сдавать не буду, – зло сказал Фима. – Я подам апелляцию и буду отвечать комиссии.
– Апелляционной комиссии для вас никто устраивать не станет, это университет, а не суд присяжных.
Фима молча встал, подошел к столу и начал искать свой экзаменационный лист.
– Что вы делаете? Вы заслужили двойку, и я вам ее поставлю, – сказал экзаменатор, подходя к нему.
Фима схватил его за рубаху, повернул руку так, что воротник сжал его горло, и, медленно выговаривая каждое слово, сказал:
– Если я получу двойку, ты получишь в пятак, понял?
Экзаменатор оторопел от боли и наглости. Была середина 60-х годов, и абитуриенты МГУ относились к преподавателям с должным пиететом, а этот вел себя как уличный хулиган. До сих пор такого рода инцидентов у экзаменатора не было, и он растерялся. Распоряжения ему были даны устно, и он прекрасно понимал, что если возникнут неприятности, все свалят на него. Кроме того, этот Кац здоров как бык, и неизвестно, что у него на уме.
Боря смотрел на брата, как завороженный. Сам он никогда бы не решился на такое, но пример Фимы так подействовал на него, что он встал, подошел к столу и сказал:
– Я тоже буду отвечать комиссии.
К задыхавшемуся преподавателю наконец вернулся дар речи и, стараясь выглядеть решительным, он с трудом проговорил:
– А ну отпусти.
Фима оттолкнул его и, найдя экзаменационный лист брата, протянул его Боре. Отбирать у них документы никто не решился.

На апелляционной комиссии Боря и Фима ответили на все вопросы, но по неписаному закону им поставили тройки, а следующий экзамен по английскому они сдать не смогли.
Фима вернулся в Минск, а Боря вместе с Сашей Ивановым поступил в Московский автодорожный институт. Там, как и в школе, предметы давались ему легко, и после первого семестра он даже получил повышенную стипендию, но разница между повышенной и обычной была настолько незначительной, что стараться не стоило. Он и не усердствовал, особенно если дело касалось общественных дисциплин.


Продолжение следует





Продолжение

III
В институте Боря подружился с Володей Мухановым. Его новый товарищ не прошел по конкурсу в театральное училище и выбрал автодорожный только потому, что здесь был один из лучших студенческих театров миниатюр. Володя приехал в Москву из небольшой деревни под Богородском (так он упорно называл Ногинск). У руководителя студии – артиста Лужина – Муханов узнал, что купить билеты в хорошие московские театры можно только по записи. В начале сезона надо было встать в очередь, а потом каждую неделю приезжать на перекличку. Через несколько месяцев докликавшиеся до победного конца могли приобрести билеты на десять спектаклей.
Володя уговорил друзей отмечаться вместе, и первое время они ходили втроем, но скоро он остался один. Терять свою очередь он не хотел. В ней театралы обменивались впечатлениями об игре артистов и о нашумевших постановках, а ему это было не менее интересно, чем сами спектакли. Получив билеты по себестоимости, он решил впредь не тратить времени и покупать их у спекулянтов. Деньги на это достались ему от бабушки Алены. Алена была еще жива, и Володя надеялся, что когда-нибудь она расскажет ему свою историю. Пока же он знал очень немного.

В семь лет бабушка стала горничной хозяйки имения – княгини Лидии Аверьяновны Долгорукой. Барыня была очень властной, не терпела возражений, поэтому ее единственный сын Олег, учившийся в гимназии, всегда придумывал какой-нибудь предлог, чтобы не возвращаться на каникулы домой. Лидии Аверьяновне же, несмотря на строгость, присущи были и любовь, и нежность, и все свои нерастраченные чувства она излила на служанку. Она привязалась к девочке, выписала для нее учебники и руководила ее образованием, а в качестве дополнительных уроков русского языка заставляла Алену читать письма и под диктовку писать ответы. Так Алена узнала, что Олег окончил гимназию, но вместо того чтобы поступать в университет, пошел в кавалерийское училище. Там он быстро освоил верховую езду и все виды оружия, а после первого курса приехал домой, чтобы покрасоваться перед матерью в кавалерийском мундире. Двенадцатилетняя Алена влюбилась в него с первого взгляда и бегала за ним как хвостик, выполняя любое его поручение. Олег не мог не заметить ее отношения и чтобы не обижать девочку, иногда угощал ее конфетами, а при расставании поцеловал в лоб и подарил свою фотографию. Алена была разочарована, она считала себя достаточно взрослой для поцелуя в губы, но подарок хранила бережно и часто подолгу его рассматривала. Она с нетерпением ждала писем молодого барина, но бурная жизнь не оставляла ему времени на подробные отчеты, к тому же он не хотел делиться с матерью всеми своими приключениями. Подробно он написал лишь об одном.
Он тогда гостил у своего одноклассника в Малороссии. Молодые люди почти каждый день в полной форме катались верхом, чтобы произвести впечатление на соседских барышень. Во время одной из таких прогулок они оказались около еврейского местечка и, увидев пожар, свернули туда.

Там полным ходом шел погром. Молодые офицеры и сами относились к евреям без большой любви, но спокойно наблюдать за избиением и грабежом не могли. Олег пустил своего коня галопом и, не тратя времени на уговоры и выстрелы в воздух, рубил погромщиков направо и налево. Его друг следовал его примеру. Неожиданность атаки, ярость кавалеристов и преимущество конных над пешими обратили грабителей в бегство. Но организатор, планировавший поживиться во время погрома и заранее договорившийся со скупщиком, был взбешен и стал стрелять в молодых людей. Олег прикончил его на месте, а потом начал помогать раненым.
В тот раз убитых было немного, а из покалеченных тяжелее всех пострадал часовщик. Дом его сгорел и, поскольку у него ничего не осталось, он решил попытать счастья в России. Олег дал ему письмо к матери, и часовщик со своим сыном направился в имение Долгоруковых. Там Алена прочла Лидии Аверьяновне послание Олега, а потом вместе с ней выслушала рассказ пострадавшего. Хозяйка поселила погорельцев в летнем домике, а когда часовщик окончательно выздоровел, дала ему денег и рекомендательное письмо своим дальним родственникам в Москву. Он поблагодарил барыню и сказал, что он немного понимает в драгоценных камнях, и если княгине понадобится его помощь, он для нее сделает все, что в его силах.

После этого от Олега долго не было никаких вестей, но от общих знакомых Лидия Аверьяновна узнала, что он бросил кавалерийское училище и стал играть в труппе какого-то провинциального театра. Княгиня не могла в это поверить. Конечно, она знала, что ее сын непредсказуем, но не допускала мысли, что он станет артистом. Она считала эту профессию плебейской и сгоряча даже хотела лишить Олега наследства. Специально для этого она поехала в город, но ее адвокат в это время был в Крыму, и Лидия Аверьяновна отложила свой план, а потом остыла, надеясь, что сын, в конце концов, перебесится. В Москве барыня зашла к часовщику. Он уже открыл свою мастерскую и работал с сыном Лазарем, который быстро осваивал специальность ювелира.
Между тем Алена из тощего цыпленка превращалась в красивую девушку. Это не осталось незамеченным, и управляющий княгини стал проявлять к ней интерес, все более настойчиво добиваясь ее внимания. Алена написала подробное послание Олегу, упомянув также, что управляющий безбожно обворовывает Лидию Аверьяновну. От молодого хозяина тотчас же пришел ответ. Он сообщал, что приедет со своим другом сразу после ярмарки, а поскольку его приятель любит вкусно поесть, просит, чтобы их хорошо приняли. Друг его проверит, как в имении ведется хозяйство, поговорит с управляющим и выяснит, почему в последнее время доход так резко сократился. Послание это было адресовано матери, но Алена знала, что в действительности Олег писал ей.
Ярмарка была одним из немногих развлечений сельских жителей, и они ходили туда не только чтобы купить продукты, но и чтобы потолкаться в пестрой толпе и посмотреть выступление бродячих артистов. Алена, к тому же, хотела отвлечься от грустных мыслей. Она не очень рассчитывала на помощь молодого барина, а по опыту других служанок знала, что долго сопротивляться управляющему не сможет. Бросить службу и уехать она не могла, потому что на ее жалованье жила больная мать.
Размышляя об этом, она подошла к помосту, на котором выступали два артиста. Сначала один из них изобразил молодую женщину, а другой художника, который так нарисовал портрет молодухи, что она, увидев рисунок, упала в обморок. Потом они появились на сцене в облике двух цыганок и стали приглашать всех желающих узнать свое будущее, а поскольку таковых не находилось, одна из цыганок с ужимками и гримасами вытащила на помост управляющего и посадила его на стул, а вторая тут же стала гадать ему на картах. Вместо обычной дальней дороги, казенного дома и несчастной любви гадалка, скорчив удивленную физиономию, сказала, что красавчик, сидящий перед своими односельчанами, – мошенник, что он обворовывает свою хозяйку и тискает всех деревенских девок, но скоро путь ему преградит туз пик. Он уже приехал под видом шестерки бубен и в самом ближайшем будущем оторвет управляющему причинное место. Услышав этот приговор, управляющий хотел ударить гадалку, но она ловко увернулась от удара. Управляющий выругался и под хохот толпы ушел от цыганок.
Дождавшись конца выступления, Алена подошла к артистам и сказала гадалке:
– Здравствуйте, Олег Венедиктович.
Не в состоянии скрыть удивления, Олег покачал головой:
– Ты ошиблась, красавица.
– Нет, не ошиблась. Я бы узнала вас в любом гриме. Ведь у меня есть ваша фотография.

Олег внимательно посмотрел на девушку. Она сильно изменилась, но, так же как и раньше, не могла скрыть своих чувств. Он улыбнулся и попросил, чтобы она ничего не говорила матери, а он, как и обещал, завтра утром приедет в имение.
Когда Алена ушла, он все время вспоминал ее влюбленный взгляд и, почувствовав, что в имении его ожидает легкая победа, собрал свои пожитки и в тот же вечер отправился в путь.
Войдя в дом, он услышал звуки борьбы, доносившиеся из дальнего угла. Это управляющий пытался изнасиловать Алену. Олег в два прыжка подбежал к нему и стал его безжалостно бить. Неизвестно, чем бы закончилась схватка, если бы на шум не вышла барыня.
Олег прожил у нее несколько дней и уехал в город, а вскоре Алена сказала хозяйке, что беременна. Лидию Аверьяновну это не удивило. Она сразу поняла, к чему приведет заступничество Олега, и в глубине души была даже рада этому, она давно хотела внуков.
Управляющий, оставшись без работы, стал всем говорить, что Алена связалась с заезжим клоуном. В деревне знали правду, но молодой барин в имении не показывался, а бывший управляющий так часто и так настойчиво повторял свою ложь, что ему удалось убедить односельчан. Вскоре он ушел в банду, орудовавшую в окрестностях Богородска, и больше его никто не видел.
Олег быстро забыл свой мимолетный роман, и только когда княгиня написала, что у него родилась дочь, решил посмотреть на ребенка. Он доехал до Богородска на поезде, оттуда взял бричку и все время подгонял кучера. В конце концов, лошади понесли, бричка перевернулась, и Олег разбился насмерть. Он даже не успел узнать, что дочь его назвали Евдокией.
Похоронив Олега, Лидия Аверьяновна резко постарела. Чувствуя, что долго не проживет, она отдала Алене коллекцию фамильных драгоценностей, взяв с нее слово, что кольцо с изумрудом она подарит своей дочери на свадьбу. Алена понимала, что такой подарок будет поводом для пересудов, и, чтобы они не возникли раньше времени, сама никогда не надевала украшения, а после смерти княгини закопала их на ее могиле.

* * *
После Второй мировой войны мужиков в деревне почти не осталось, и когда Евдокия решила выйти замуж за сына управляющего – Тихона, Алена не стала ее отговаривать, но жить в своем доме молодым не позволила. Они поселились в заброшенной избе на краю деревни. На свадьбу Алена подарила своей дочери кольцо, и по деревне поползли самые невероятные слухи. Говорили, что у Алены есть целый сундук с бриллиантами, которые она украла у княгини. Нашлись энтузиасты, которые несколько раз под разными предлогами обыскивали ее дом, но, ничего не обнаружив, оставили Алену в покое. Через год у молодых родился сын Володя, и Алена, взяв из своего наследства серьги, отвезла их к Лазарю. Ювелир, посмотрев их, сказал, что это слишком дорогое украшение, продать его будет непросто, и ему потребуется некоторое время, чтобы найти покупателя. Когда сделка состоялась, он написал Алене, и она приехала в город. Вручая ей деньги, он попросил впредь не подвергать его искушению.
– Сколько ты хочешь за свою честность? – спросила Алена.
– Средние комиссионные при таких операциях составляют пятнадцать процентов.
Она дала ему семнадцать, а остальное положила на несколько сберкнижек и оставила их у Лазаря. Он не очень хотел хранить их у себя, но человек, купивший серьги, сказал, что они – часть коллекции князей Долгоруковых, и если вдруг появятся остальные предметы, с удовольствием их приобретет. Лазарь прикинул, сколько составят семнадцать процентов от возможной суммы, и решил от хранения сберкнижек не отказываться.
Через несколько лет после рождения сына Тихон завел пассию, которая пристрастила его к самогону. Однажды по пьянке он продал кольцо с изумрудом. Проспавшись, хотел выкупить свадебный подарок жены, но собутыльник, выторговавший у него кольцо за бесценок, сказал, что если он действительно хочет заработать, пусть потрясет свою тещу, у нее наверняка есть и другие брюлики. Тихон пытался поговорить с Аленой, но она прогнала его из дому. С тех пор он стал всем жаловаться, что теща поломала ему жизнь. Запои его сделались чаще и стали сопровождаться драками. В такие моменты Евдокия старалась выпроводить Володю из дома. Если это удавалось, он пережидал у бабушки, если нет – делил побои наравне с матерью. Он с раннего детства мечтал о том дне, когда сможет дать отпор отцу. Рискнул он это сделать в четырнадцать лет. Тихон тогда вернулся домой смертельно пьяный и пытался поймать жену, чтобы выместить на ней свою злость. Володя схватил полено и, трясясь от страха, заорал:
– Тронешь мать – убью.
– Молчать, сучий выкормыш, – икая, ответил отец.
– Это ты сучий выкормыш, – крикнул Володя, наступая, – я потомок русского князя.

Тихон остановился, и, казалось, даже чуть протрезвел от такого заявления, а потом начал истерически хохотать.
– Дур-р-рак! Бабке своей поверил, шлюхе малахольной. Ты вместо того чтобы ее слушать, лучше бы узнал, где она брюлики прячет. Она хочет их с собой в могилу взять, сука старая. Да я из-за нее и пить начал. Да если бы не она, я бы человеком был, я вон во время войны до сержанта дослужился, а были бы у меня деньги, я бы в город поехал, в институте-университете выучился, начальником бы работал, меня бы личный шофер возил, я бы вообще... я бы... – он сел на табурет, обхватил голову обеими руками и заплакал.
В следующий раз, когда он вернулся домой пьяный и вновь попытался избить мать, Володя изо всей силы ударил его поленом. Отец потерял сознание. Володя связал его, заткнул рот кляпом и в течение нескольких дней жестоко бил, а в понедельник утром развязал. Тихон был совершенно обессиленный, ужасно себя чувствовал и все еще хотел опохмелиться. Он с трудом встал и ушел на работу, но так там и не появился. Не вернулся он и домой, а через неделю его нашли замерзшим около самогонного аппарата, который стоял в лесу, и которым по мере необходимости пользовалась вся деревня.
После этого Алена вновь поехала в Москву и в каждую сберкнижку в качестве второго владельца вписала своего внука, а когда он окончил школу и собрался поступать в театральное училище, сказала, что оставила для него деньги у Лазаря.
Володя прекрасно знал ювелира, который каждое лето жил у бабушки Алены со своим внуком Додиком. Именно им Володя впервые стал показывать свои сценки-пародии на односельчан. Имитируя их поведение, он так точно передавал голос, интонацию и жесты, что легко можно было узнать каждого. Дед Лазарь посоветовал ему поступать в театральное училище и даже привез несколько книг с биографиями великих артистов. Это поощрение вдохновило Муханова, и при каждом удобном случае он разыгрывал миниатюры собственного сочинения. Однажды он изобразил цыганку, которая предлагала погадать на картах. Среди зрителей в тот день оказалась и его бабушка. Она так расчувствовалась, что в конце представления даже заплакала, безуспешно пытаясь скрыть свои слезы.
Приехав в Москву, Володя пришел к ювелиру. Тот вручил ему сберкнижки и сказал:
– Можешь взять их все сразу, а можешь брать по одной, чтобы твои друзья не знали, сколько у тебя денег.
– По одной, – тут же решил Володя и подумал, что скорее доверил бы деньги этому ювелиру, чем своему отцу.
* * *
После летней сессии Боря с Володей поехали в студенческий лагерь.
Руководителем лагеря был полковник Сергей Никитич Кочерга. В первый же день он собрал всех отдыхающих и сказал, что в отличие от гражданского толкования демократии, когда каждый делает, что хочет, под его руководством в лагере будет демократия военная. Это означает, что он будет приказывать, а все будут соглашаться. Каждый отдыхающий должен по крайней мере один раз отработать на общественно-полезных работах, сокращенно ОПР, а чтобы все ограничилось только одним разом, надо строго выполнять внутренний распорядок, так как за нарушение дисциплины можно получить наряд вне очереди. Утром все должны выходить на линейку, а после отбоя быть в палатках. Ночью из палатки можно отлучаться только в туалет.
Каждый студент должен выбрать спортивную секцию, ежедневно повышать свое мастерство, и в составе одной из пяти команд принимать участие в соревнованиях по различным видам спорта. Капитаны команд составят график дежурств в столовой, которую, по мере надобности, они будут переоборудовать в клуб и готовить для различных культурных мероприятий. В лагере будет работать танцевальная студия под руководством артистки театра музкомедии Гали Кореневой. Она же поможет желающим организовать концерт художественной самодеятельности. Он лишь убедительно просит доморощенных авторов не рифмовать его фамилию со словом карга, потому что это уже давно набило оскомину. Тем же, кто не прислушается к его совету, он это припомнит, когда они будут сдавать Государственный экзамен по военной подготовке. Как они, возможно, знают, этот экзамен состоит из технической и строевой частей. Он, естественно, принимает строевую.
Дополнительными культурными мероприятиями являются просмотр художественных фильмов и встреча с юмористом Виктором Савкиным, который сам оканчивал Автодорожный институт и участвовал в студенческой команде КВН, а теперь полностью сменил род деятельности и стал профессиональным писателем.
Затем полковник представил своих коллег, а когда назвал имя Гали Кореневой, она выступила вперед и сказала:
– Я приглашаю в свою студию всех желающих и гарантирую, что через две недели они овладеют азами мастерства настолько, что впоследствии самостоятельно смогут разучить любой незнакомый танец. Вот смотрите, – она подошла к полковнику и сделала с ним несколько кругов вальса. Ко всеобщему удивлению, начальник лагеря неплохо танцевал, и хотя он наверняка договорился с Галей заранее, выглядело это весьма эффектно.
– А ведь Сергей Никитич почти не занимался танцами, – сказала Галя, когда они закончили, – но если бы он захотел, то через несколько лет упорного труда вполне смог бы участвовать в кордебалете любого провинциального самодеятельного театра в качестве молодого, подающего надежды плясуна.

У Гали была удивительная пластика, редкое чувство ритма, она знала не только бальные, но и современные танцы.
Каждое занятие она начинала с того, что разучивала со всей группой отдельные элементы, потом многократно повторяла их под музыку, а в конце разбивала своих учеников на пары и, выбрав партнера, танцевала с ним перед остальными. Она всегда находила повод похвалить любого ученика и только потом указывала на его недостатки. Через несколько дней она выбрала своим партнером Борю и, предложив остальным повторять их движения, сказала:
– Начинаем сначала. Мужчина левой рукой должен взять правую руку девушки, а правой крепко обнять ее за талию. Девушка должна положить левую руку на плечо партнера.
Пока она говорила, Боря опустил свою правую руку гораздо ниже талии. Галя без тени смущения переложила ее обратно и сказала:
– А вот этого делать не надо, чтобы партнерша не подумала, будто ее талия ничем не отличается от нижнего бюста. Надеюсь, что у меня разница чувствуется? – она посмотрела на Борю. Он опять опустил свою правую ладонь и, пошарив ею, утвердительно кивнул.
Затем они показали только что разученный танец, и Галя предложила Борису выступить с ней на концерте, для чего нужно было остаться на дополнительные репетиции. Когда все ушли, она сказала:
– У тебя отличное чувство ритма, но ты держишься неуверенно. Это производит плохое впечатление. Посмотри на Сергея Никитича. Он ведь танцует как кочерга, а ведет себя как король, поэтому никто не замечает его ошибок. Веди себя так же, докажи, что ты мужчина.
– Я готов.
– Подожди, я сейчас включу музыку.
– Что, прямо здесь и обязательно под музыку?
– Да, но сначала как танцор.
– А потом?
– Потом посмотрим.
Они репетировали около получаса, и хотя Боря очень старался, он все время чувствовал себя ведомым. В  конце Галя посоветовала ему попрактиковаться еще.
– Тихо сам с собою? – спросил он.
– Почему же, вечером будут танцы, там ты сможешь выбрать желающую.
– Я хочу с тобой.
– Очень?
– Очень!
– И что же ты предлагаешь?
– Когда все лягут спать, пойти за околицу, на один из стогов.
– Чудак, эти стога уже по минутам расписаны.
– Можно обойтись и без них.
– Ладно, приходи ко мне после отбоя, только так, чтобы тебя никто не видел.
Когда все уснули, Боря незаметно проскользнул к ней. Галя была его первой женщиной, и немудрено, что и здесь он чувствовал себя ведомым. Вернувшись в свою палатку, он, не раздеваясь, свалился на кровать. Утром соседи пытались его растолкать, но он сквозь сон отбивался, а когда они ушли, опять заснул. Начальник лагеря, возможно, и не заметил бы его отсутствия, но в тот день Боря должен был пройти инструктаж перед дежурством по лагерю. Не увидев его, Кочерга пошел в палатку и, застав Борю в кровати, дал ему наряд вне очереди. После обеда, когда все Борины друзья отдыхали, он с другими провинившимися должен был закладывать фундамент будущего клуба. Во время ужина Володя Муханов с наигранным сочувствием стал расспрашивать друга, не очень ли он устал и, выслушав его ругательства, сказал, что у Зощенко есть рассказ, который ему наверняка понравится.
– Про что? – спросил Боря.
– Про кочергу. Мы собирались инсценировать его в театре, так что я помню его наизусть, если хочешь, могу тебе прочитать.
– Давай.

Боре рассказ очень понравился, и весь вечер он переделывал его применительно к своим обстоятельствам. Выплеснув таким образом адреналин, он показал свое произведение Володе и успокоился. Ночь, как и накануне, он провел у Гали, а утром опять проспал построение и получил очередной наряд. Теперь полковник, уже знавший нарушителей в лицо, сам искал их во время линейки, и, не найдя, щедро раздавал наряды. После этого Борис решил зачитать свой опус на концерте. Он взял книжку, обернул ее в блестящую бумагу, чтобы не видно было названия, и вложил свой текст между страницами. Володя пытался его отговорить, но безрезультатно. Выйдя на сцену, Боря стал читать свою фантазию на тему рассказа Зощенко. Со стороны создавалось впечатление, что исполняется произведение из книги. В интерпретации Бори звучало оно так:
«В студенческом лагере злостного нарушителя дисциплины постоянно назначали костровым. Он заметил, что главное его орудие – кочерга – почти насквозь прогорела, и доложил об этом по инстанции. Начальник лагеря, недолго думая, решил заменить испортившийся инвентарь новым и купить несколько дополнительных единиц, но поскольку он был отставником, то особой грамотностью не отличался и не знал, как правильно сказать: пять кочерег, пять кочерыг или пять кочерыжек. Промучившись несколько часов, он так и не смог составить предложение из этого существительного с этим числительным и, чтобы упростить задачу, в заявке на покупку нового оборудования написал, что лагерю требуются три кочерги и еще две. Узнав об этом, студент-нарушитель сказал, что им в лагере хватает и одной кочерги, ведь она у них такая важная, что они пишут ее с большой буквы, а произнося, принимают стойку смирно».

Продолжение следует



Продолжение

Номер был встречен бурными овациями, тем более что подавляющее большинство не читало Зощенко. Пожалуй, кроме Володи Муханова и Бори был лишь один человек, который знал этот рассказ очень хорошо, – начальник лагеря, Сергей Никитич Кочерга. Во время обучения в военной академии товарищи так часто цитировали ему Зощенко, что он выучил рассказ почти наизусть, и когда Боря уже собирался уйти со сцены, полковник объявил:
– За перевирание классики – наряд вне очереди.
– Сергей Никитич, это же художественная самодеятельность, так сказать, свободное творчество и фантазия на тему.
– Вот на стройке ты и будешь фантазировать на тему. Физический труд очень этому способствует, а за пререкание со старшими еще один наряд вне очереди.
– Не имеете права, по уставу не положено.
– Ты будешь продолжать спорить?
– Никак нет.
Все восприняли их диалог как продолжение номера. Иногда по предварительной договоренности с преподавателями ребята проделывали такие штуки. Они особенно нравились своей неожиданностью, но в данном случае это действительно был экспромт. После него Боря до конца смены почти каждый день работал на стройке, и за время летнего отдыха узнал, как кладут фундамент, мешают цемент и штукатурят стены. Вместе с другими штрафниками он проклинал свою судьбу и строящийся клуб такими отборными ругательствами, что здание наверняка было покрыто толстым слоем мата. Путевку на следующую смену Боря брать не стал, но зная, что Галя остается в лагере на пересменку, решил ее навестить.

Приехал он поздно вечером, и по дороге с трудом сдерживался, чтобы не побежать. Подойдя к лагерю, он заметил, что света в ее домике нет, и решил подождать, пока она вернется. Через некоторое время он увидел, что от нее вышел начальник лагеря.
Боря вспомнил, что после того как Кочерга отправил свою жену – Кочергиню – домой, Галя, сославшись на «навигацию», отменила их ночные встречи. Да и во время вводной лекции полковника она вела себя слишком уж непринужденно. Боря не был в нее влюблен, но ему было неприятно сознавать, что он лишь выполнял роль дублера. Наверное, если бы он зашел к ней, она бы ему не отказала, но у него почему-то пропало всякое желание, и он поехал домой.

* * *
Вернувшись, он позвонил Саше, и тот сразу нашел ему дело. Сам он в начале первого курса записался в кружок автолюбителей и, сделав с руководителем дизайн будущей машины, стал собирать для нее детали. Кое-что он делал сам в мастерской института, но большую часть находил на свалках или приобретал за бесценок у автолюбителей, побывавших в аварии и потерявших надежду восстановить свою машину. Он и после летней сессии остался в Москве для того, чтобы закончить свой грандиозный проект. Помощь друга оказалась весьма кстати, потому что он хотел еще до начала учебного года получить разрешение ГАИ и покатать ребят на собственном авто. Однако осуществить этот план Саше не удалось, а первого сентября студентам объявили, что они должны ехать на картошку, и дали на сборы один день.
Когда они сели в автобус, Боря увидел Елену Федоровну Крылову и обрадовался. Она провела у них два семинара по математике, заменяя основного преподавателя, и на первой же перемене ребята стали обсуждать, сколько ей лет. Девушки с некоторой ревностью присоединились к дискуссии, и, в конце концов, решили, что ей не больше двадцати семи. Им очень нравилась ее демократическая манера вести занятия, но как только Володя Муханов попытался перейти невидимую границу двусмысленной шуткой, она одной лишь затянувшейся паузой поставила его на место. Высокая, с королевской осанкой и прекрасной фигурой, она очень нравилась Боре. Конечно, в какой-нибудь Франции ее сочли бы полноватой, но на его российский вкус она была в самый раз. Он жалел лишь, что их отношения ограничивались встречами в коридорах института. Но колхоз – это совсем другое дело. Это свобода, которая начиналась с момента посадки в автобус. Руководитель лагеря, полковник Кочерга, очень хорошо понимал это, и как только они прибыли на место, заставил ребят расставлять мебель, а девушек – убирать помещения. Он как будто задался целью уморить их работой. По собственному опыту он знал, что если у молодых людей есть силы, то ночью они ему покоя не дадут. Он и сам был таким в военной академии.
К вечеру пионерский лагерь принял вполне жилой вид, но полковнику этого показалось мало. Он назначил бригаду добровольцев, которая должна была часть столовой превратить в сцену, подключить освещение и настроить музыкальные инструменты. Боря ворчал, так же, как и остальные, однако Сергей Никитич, не обращая внимания на хмурые физиономии студентов, зычно командовал, куда что подвинуть и что к чему прибить.
На следующее утро всех разделили на несколько больших групп, и каждая выехала на свое поле. Руководителем Бориной бригады оказалась Елена Федоровна Крылова, а отправили их на самую нудную работу – сбор картофеля. Крылова пересчитала грядки, а когда все разбились на пары, сказала:
– Начинайте, ребята, но помните, что вам здесь жить еще три недели, так что хорошо рассчитайте силы и глубже, чем на метр, не копайте.

Она хотела поднять настроение подопечных, которые были обеспокоены плохой погодой. Низкие серые тучи грозили в любую минуту разразиться дождем, а поскольку теплушки еще не привезли, то все могли в первый же день вымокнуть до нитки.
Через час Крылова объявила первый перерыв, и когда студенты закурили, спросила, знают ли они что-нибудь о ближайших окрестностях.
Колхоз находился недалеко от Можайска, и они назвали Бородино, но кроме того, что это связано с решающей битвой войны 1812 года, никто ничего вспомнить не мог. Тогда Крылова стала рассказывать сама. Начала она с наиболее ярких моментов биографии известных военачальников, украшая их пикантными подробностями, чем сразу же приковала всеобщее внимание. Вскоре вокруг нее собралась вся группа, а она начертила план расположения войск и стрелками показывала маневры противников во время битвы. Студенты уже забыли о надвигающемся дожде, сопереживая событиям 150-летней давности. Рассказывала Елена Федоровна со знанием дела, оставаясь преподавателем даже в поле, хотя здесь, в рабочей одежде, все выглядели как близнецы. Во время следующего перерыва студенты, не сговариваясь, собрались вокруг нее, и она продолжила рассказ. В последующие дни она перешла к декабристам, а от них – к царской фамилии. Тогда это была тема если и не запрещенная, то уж во всяком случае, не очень хорошо известная. Студенты слушали ее, раскрыв рты, и ей приятно было рассказывать такой благодарной публике. Во время одного из перерывов к ним незаметно подошел начальник лагеря. Полковник остановился за спиной у Крыловой и слушал с явным интересом, а когда она закончила, сказал:
– Елена Федоровна, вы обязательно должны устроить лекцию. Польза от этого будет огромная. Мы можем и местных пригласить. Проведем, так сказать, культурно-просветительную работу среди аборигенов. В  наших общих интересах хорошо организовать досуг, а я, как руководитель, сделаю все, от меня зависящее. Я ведь привез из института музыкальные инструменты, взял кинопроектор и договорился, чтобы мне два раза в неделю давали новые фильмы, но ваша лекция гораздо интереснее.
– Вы мне льстите, товарищ полковник.
– Сергей Никитич, – поправил он.
– Сергей Никитич.
– Нет, Елена Федоровна, я говорю правду. – Он, улыбаясь, смотрел на нее. Опытный дамский угодник, он действовал прямой атакой, используя самое древнее оружие – лесть. Говорили, что он не пропускал ни одной юбки, какое бы тело эта юбка ни прикрывала.
– Лекция требует большой подготовки, – сказала Крылова.
– Сейчас ведь вы не готовились, а получилось очень хорошо. Просто здорово. Подумайте, Елена Федоровна.
– Хорошо, подумаю.

На следующий день перед началом танцев полковник сказал, чтобы ребята побыстрее раскачивались, а то к моменту, когда они проснутся, вечер уже закончится. Затем, показывая пример, он сам пригласил нескольких преподавательниц. Увидев это, одна из студенток вытащила его на ритмичный танец, и он, пародируя своих подопечных, начал так забавно дергаться, что вызвал всеобщее веселье.
Поздно вечером пришли местные. Были они под хорошим градусом, но вели себя тихо. Осмотревшись, они стали танцевать, и, поскольку прошли хорошую тренировку в соседнем доме отдыха, делали это не хуже своих сверстников из города. Один из них пригласил Елену Федоровну, не разглядев в полутемном зале, что это преподаватель. Она посоветовала ему выбрать кого-нибудь помоложе. Он увидел, что ошибся, но отступать не хотел.
– А я хочу с вами, – настаивал он, – что вы имеете против?
– Ничего, просто я устала.
– Но вы ведь танцевали со своими, чем я хуже?
– Я не говорю, что ты хуже, ты даже лучше. Поэтому я и предлагаю тебе выбрать более подходящую партнершу, – ответила Крылова и отвернулась, показывая, что разговор окончен.
– В таком возрасте, а все из себя целку строит, – процедил он сквозь зубы. За секунду до этого музыка кончилась, и его реплику услышали окружающие. Боря подскочил к нему и сказал:
– Извинись.
Магнитофон опять заиграл, и парень зло прошипел:
– Тебя не спросили.
Он был немного выше Бори, более крупного сложения и держался как заводила. Он не мог себе позволить второго фиаско подряд, и когда Боря повторил свое требование, парень придвинулся к нему и сказал:
– А ну вали отсюда, пока я тебя по стенке не размазал.
Боря не шелохнулся, пытаясь сосредоточиться и вспомнить свои тренировки с чучелом. Его поведение взбесило парня, но за мгновение до того, как он привел свою угрозу в исполнение, Боря повторил серию, которую так тщательно репетировал три года назад. Прошла она не очень гладко, но желаемый результат был достигнут, и забияка оказался на полу. Сразу же после этого к ним подошел полковник и стал громко отчитывать Бориса за хулиганское поведение, но Боря почувствовал, что Кочерга одобряет его действия.
– Товарищ полковник, это была самооборона, – сказал Боря.
– Молчать, когда с тобой старшие разговаривают. А вы, – он обратился к местным, – уходите пока я не позвонил участковому.

Угроза подействовала. Местные хорошо знали, что участковый церемониться не будет. Из всех правил коммунистического воспитания деревенский детектив особенно хорошо знал одно: когда бьют по заднице, доходит до головы, а поскольку особой точностью ударов он не отличался, то во время его дисциплинарных взысканий провинившиеся на себе чувствовали всю убедительность его аргументов. Жаловаться на него было бесполезно. Районное руководство относилось с пониманием к его способам борьбы с нарушителями, и ребята не хотели лишний раз проверять эти способы на себе.
На следующий день на картофельном поле Боря оказался без напарника, и ему пришлось начать работу одному. Он мог бы попроситься на погрузку. Это было не так нудно, и вполне заменило бы тренировку, но тогда он работал бы на отшибе и пропустил рассказы Елены Федоровны. Вскоре она подошла к нему и спросила, не нужен ли ему помощник.
– Конечно, – ответил он.
– Примешь меня в свою бригаду?
– С удовольствием.
Они начали собирать картошку, и после нескольких ничего не значащих фраз Боря сказал, что у нее явно выраженный талант рассказчика, и спросил, не передались ли ей литературные способности Ивана Андреевича.
Крылова промолчала.
– А действительно, кем вам приходится Крылов? – спросил Боря.
– Мужем, – ответила она, – зовут его Эдуард Платонович, и к баснописцу он не имеет никакого отношения.
– А как ваша девичья фамилия?
– Волконская.
– Я так и думал.
– Почему?
«По вашему поведению, интеллекту и осанке», хотел сказать он, но это выглядело бы слишком напыщенно, и он только пожал плечами.
– Почему? – повторила она.
– Я чувствую представителей голубых кровей.
– Как?
– Вот посмотрю на человека и чувствую.
– И что же ты чувствуешь, глядя на меня?
– Что у вас в роду были очень достойные люди.
– Конечно, были.
– Расскажите, Елена Федоровна.
– Это семейные предания, и я не знаю, насколько они соответствуют действительности.
– Тем более.
– Как-нибудь в следующий раз.
– Расскажите, – повторил он тоном, которым маленькие дети просят конфеты.
Она, не улыбаясь, посмотрела на него и сказала:
– У меня предки были самые разные.
– Тем более, Елена Федоровна! Тем более, – уже серьезно сказал он, – и если вы считаете, что про их жизнь никто кроме родственников знать не должен, я даю вам слово молчать как рыба. Торжественно клянусь, – он поднял правую руку.

Крылова ничего не ответила, и несколько минут они работали молча.
Боря терпеливо ждал, и она начала рассказывать.
– У меня в роду был офицер, который перешел на сторону большевиков. Он разделял идею равенства и братства и активно помогал новой власти, но во время войны его объявили врагом народа и арестовали. На воле остались жена и дочь. Их не взяли, потому что одна была очень больной, а вторая – слишком маленькой. Жена уже умирала, но с ней произошла поразительная метаморфоза. Почувствовав ответственность за судьбу ребенка, она силой воли отсрочила смерть и занялась воспитанием девочки. Только когда дочь закончила институт, ее мать позволила себе отойти в лучший мир.
– А замуж вы вышли до ее смерти?
– Да, она меня и сосватала. Крыловы были ее друзьями, но им повезло гораздо больше, они остались живы, а мой тесть даже стал академиком.
– Это по его учебнику мы занимаемся?
– Да, – сказала она и замолчала, видно жалея о своей откровенности. Боря подумал, что в ответ должен рассказать что-нибудь о своих предках, но поскольку он толком о них ничего не знал, то стал врать, что является дальним родственником любавического раввина.

– Тогда твоя фамилия должна быть Шнеерсон, – сказала Елена Федоровна.
– По женской линии она такая и есть, – не моргнув глазом, снова соврал он, но чтобы не попасть впросак, стал лихорадочно думать, как перевести разговор на другую тему. В этот момент он заметил группу местных ребят, которые остановились недалеко от них и что-то обсуждали. Боря прервал разговор на полуслове.

Одно дело меряться силами, когда вокруг все свои, и совсем другое – в чистом поле. Ребята были абсолютно трезвые, но он не знал, что у них на уме. Поножовщина здесь была обычным явлением, а Боря совсем не хотел оказаться жертвой своего рыцарского поведения. Он с опаской наблюдал за местными, прикидывая, что можно использовать для обороны. Лопатой удержать четырех человек было невозможно. От группы отделился его вчерашний противник, и Борис испытал очень неприятное чувство. С деланным безразличием он оперся на лопату, но держал ее так, что мог при необходимости быстро ею воспользоваться. Парень подошел и извинился перед Еленой Федоровной. Она молча кивнула, но он не уходил.
– Говори, – сказала она, – я слушаю.
– Ребята просили узнать, можно ли нам в следующий раз прийти на танцы.
– Если вы будете в нормальном состоянии, то можно, – ответила она, – а еще передай им, что в субботу перед танцами у нас будет лекция о Бородино. Ты знаешь, что там было?
– Да, там наши с французами дрались, – сказал он. Когда парень ушел, Боря сказал:
– Непостоянная вы женщина, Елена Федоровна. Вы же сказали Кочерге, что лекцию устраивать не будете.
– Знаешь, Боря, мне жалко молодых людей, которые живут в деревне. Те, кто похитрее, давно уже сбежали отсюда, особенно девушки. Общаться им не с кем, книги читать они не привыкли, все время в телевизор смотреть скучно. Они бы, наверное, работали в собственном хозяйстве, но этого их лишили, а батрачить на государство они не хотят. Для них даже драка – и то событие. Набьют друг другу морду, а потом вспоминают об этом целый год. Жалко их, – повторила она.

«Удивительная женщина», подумал Боря. Он ездил в колхоз каждый год, но относился к этому как к плате за привилегию жить в Москве, и всегда хотел лишь побыстрее отработать свою трудовую повинность.
– Ну что ты на меня так смотришь? Или считаешь, что я не права?
– Вы абсолютно правы, просто я никогда не задумывался над этим, – сказал он и хотел добавить, что у нее благородная душа и чуткое сердце, но это выглядело бы слишком высокопарно, и он промолчал.
– Твое счастье, что не задумывался. Так и продолжай. Жить легче. А я вот иногда задумываюсь и только расстраиваюсь.
Они проговорили весь день, и когда возвращались, почувствовали, что их взаимный интерес стал обращать на себя внимание окружающих. Чтобы это не бросалось в глаза, на следующее утро Боря попросился на погрузку, и начальник лагеря тут же удовлетворил его желание. Боря испытал какое-то непонятное чувство. С одной стороны, он был рад, что на корню обрубил все возможные домыслы однокурсников, а с другой – испытал странную пустоту.

На следующий день, когда грузчики уже проработали часа два, к ним подъехала милицейская машина. Из нее вышел какой-то небритый тип неопределенного возраста. Участковый, сопровождавший его, сказал, что это пятнадцатисуточник. Он совершенно безопасен, в прошлом он был школьным учителем, а теперь спился и попадает к ним, когда жена выгоняет его из дома. Зовут его Петрович.
– Здорово, каторжники, – приветствовал он ребят.
– Мы студенты, это ты каторжник, – ответил Боря. Он хотел сразу поставить небритого на место.
– Это как посмотреть, – возразил тот, – у меня восьмичасовой рабочий день с перерывом на обед. Денег, конечно, мне не платят, но и ты здесь миллионером не станешь. К тому же, если я захочу, то в любой момент могу плюнуть на все, и никто мне ничего не сделает. Я ведь и приехал сюда добровольно, потому что мне скучно одному в кутузке сидеть. Еды меня все равно не лишат, крыши над головой тоже. Вон и начальник тебе подтвердит, – добавил он, кивая в сторону участкового.
– Умный ты чересчур, Петрович, – сказал тот, садясь в машину, – кончай трепаться и делай, что тебе говорят. Вечером я за тобой приеду.
– Вот видишь, – удовлетворенно сказал небритый, – после работы меня на персональной машине доставят в отапливаемое помещение. А у тебя рабочий день десять часов, платят тебе шиш с вычетом за бездетность, плюнуть на работу ты не можешь, потому что тебя из института попрут. Питаешься ты, может быть, и лучше меня, но живешь в пионерском лагере, в комнате с двадцатью соседями. Так что ты – каторжник, – заключил бывший учитель.
– Откуда ты знаешь, где я живу?
– Да к нам такие гаврики каждый год приезжают.
Вероятно, он продолжал бы свои разглагольствования, но в это время подъехала машина, и они начали погрузку. Кидать мешки ребятам нравилось гораздо больше, чем ковыряться в земле, а для Бори эта работа вполне заменяла тренировку, но ему уже хотелось обратно в поле.

Через два дня начальник лагеря вернул его на сбор картошки, потому что слишком много было желающих грузить. Боря стал опять работать с Еленой Федоровной, и перед отъездом в Москву попросил у нее телефон, но она, покачав головой, сказала:
– Это все равно ни к чему не приведет.
Боря и сам понимал, что шансов у него нет, она – представитель древнего дворянского рода и, несмотря на очевидную симпатию, в самом лучшем случае относится к нему как старшая сестра. Он тоже должен был бы относиться к ней как брат, но по ночам его беспокоили сны, в которых она играла совсем другую роль...
Когда начались занятия, Боря проследил за Крыловой и несколько раз как бы невзначай оказывался вместе с ней в трамвае. Они непринужденно беседовали, но все его попытки встретиться с ней в более подходящем месте оказывались безрезультатными. Сталкиваясь в институте, они продолжали приветливо здороваться и улыбаться друг другу.
А через полгода они встретились в Свердловске. Елена Федоровна привезла туда институтскую команду для участия в математической олимпиаде, а Боря приехал на сборы по карате. До недавнего времени он вообще не знал о существовании этого вида спорта, но после того как новый преподаватель физкультуры повесил объявление, приглашавшее всех желающих на тренировки, Боря решил посмотреть, что это такое. На первых занятиях он показал, что неплохо владеет элементарными приемами, и его вместе с более опытными спортсменами пригласили на сборы.

Столкнувшись в фойе Свердловской гостиницы, они сначала удивились, а потом обрадовались, и Боря пригласил Крылову в ресторан. Он не питал никаких иллюзий, и поэтому чувствовал себя совершенно раскованно. Беседа текла легко, музыка им не очень мешала, и они прекрасно провели время. Он несколько раз танцевал с ней, и каждый раз прижимал ее все сильнее. Она не сопротивлялась, и во время последнего танца Борю захлестнуло желание. Оно было настолько сильным, что в какой-то момент он сбился с ритма и чуть не наступил ей на ногу, а когда они сели, сказал:
– Извините, Елена Федоровна, моя вина. Я ведь в танцевальном смысле совершенный неуч. Еще в школе я попросил одну одноклассницу взять надо мной шефство. Она не могла мне отказать, потому что я занимался с ней физикой, и мы оба пытались обучить друг друга тому, к чему не имели ни малейших способностей. На выпускном вечере, наблюдая за мной, она сказала, что я танцую с грацией молодого медвежонка.


Продолжение

Кассирша, в недавнем прошлом сама выступавшая на сцене, с первого слова заподозрила обман, а когда увидела железнодорожный билет, только утвердилась в своих подозрениях. Тем не менее, разыграв радостный интерес, она сказала:
– Надо же, я ведь сама из Свердловска! А где вы живете?
– На улице Красных Коммунаров.
– Какой это район?
– Октябрьский.
– Так значит, мы с вами соседи! В какой школе вы учились?
– В тринадцатой.
– Не может быть! Это бывшая гимназия, в мое время она была женской школой.
– Вряд ли, – возразил Боря, – тринадцатая школа находится в современном здании. Может быть, после принятия закона о совместном обучении гороно решило перенумеровать все школы? Когда я вернусь, обязательно это выясню и, если хотите, могу вам написать подробный отчет.
– Не надо, – сказала кассирша, – вот контрамарка. Все места в зале будут заняты, и вам придется стоять.
– Постою с удовольствием, большое спасибо.
– Не за что. Только не забудьте сдать железнодорожный билет.
Боря отдал деньги, взял контрамарку и спросил:
– Так, значит, вы действительно жили в Свердловске?
– Нет, конечно, но вы взяли билет в общий вагон, а командировочные всегда ездят в купе. В остальном играли неплохо. Заходите, я могу иногда давать вам билеты.

* * *
Осенью Бориса опять послали в колхоз, и он встретился с Леной только когда начались занятия. Они столкнулись в коридоре и оба почувствовали, что расставание было слишком долгим. После занятий он поехал ее провожать. По дороге она рассказала, что, пройдя курс лечения, вернулась домой и честно пыталась исполнять супружеские обязанности, но забеременеть не могла, и Эдик опять уехал в Воронеж.
Она снова стала встречаться с Борисом, и теперь уже не скрывала этого от мужа. Однажды перед ее приездом к Коганам родители Бори пошли на какой-то двухсерийный фильм, но в кинотеатре через несколько минут после начала сеанса пропал свет и зрители должны были уйти несолоно хлебавши. Софья Борисовна позвонила нескольким знакомым, но одних не оказалось дома, другие были заняты, а поскольку шел дождь, она с мужем вынуждена была спрятаться в собственном подъезде. На их беду Боря в тот вечер чувствовал необычный подъем, и его родителям пришлось ждать гораздо дольше обычного. В то время в их городке участились кражи. По слухам, грабители прятались в подъездах, а когда жильцы заходили в дом, оглушали их чем-нибудь тяжелым и снимали с жертв все мало-мальски ценное. Толком никто ничего не знал, поэтому на всякий случай боялись всех, и родители Бори опасались, что в темном подъезде соседи их не узнают и вызовут милицию.
Первым их обнаружил сосед с четвертого этажа. Он, как обычно, был пьян и прошел мимо, слегка покачиваясь, а потом, как будто вспомнив что-то, вернулся и, икнув, спросил, не собираются ли они кого-нибудь ограбить.
– Нет, – ответил Яков Семенович.
– А что же вы здесь делаете?
– Да понимаешь, – сказал Яков Семенович, – мы потеряли ключ и ждем, пока сын вернется из института.
– Пойдем ко мне, а то если вас здесь увидят, могут милицию вызвать. Сами знаете, что у нас в городе творится.
Коганы с благодарностью согласились.

На следующий день Борис повел Лену в кафе и в лицах рассказал ей вчерашнее происшествие, добавив, что теперь он должен будет заплатить соседу сорокаградусной валютой. Выслушав его, она сказала:
– Это не может продолжаться до бесконечности. Я не хочу ставить твоих родителей в такое глупое положение.
– Они мне на свое положение не жаловались.
– Они и не будут жаловаться, ты их сын.
– И твой будущий муж.
– Боренька, у нас слишком велика разница в возрасте. Недавно я посмотрела наши колхозные фотографии и еще раз почувствовала это, – она протянула ему снимки. На них он увидел розовощекого, хорошо упитанного юношу и обаятельную молодую женщину, которая, по его мнению, в жизни была гораздо красивее.
– Надо же, как я изменился, – сказал он, – если так и дальше пойдет, то скоро я буду выглядеть старше тебя.
– Не притворяйся, Боря, посмотри, что со мной стало. Я не хочу ждать, пока ты меня бросишь, давай расстанемся сейчас, когда нам есть что вспомнить.
– Пока нам нечего вспоминать. Вернемся к этому разговору лет через сорок, может, тогда воспоминаний прибавится.
– Эдик снова хочет восстановить семью. Он переезжает в Воронеж и уговаривает меня поехать с ним.
– Я тебя никуда не пущу.
– Милый ты мой мальчик, – сказала она, ласково целуя его в щеку, – сейчас ты еще не можешь понять, что хочешь невозможного, но скоро это пройдет.
– Я не хочу, чтобы это проходило.

* * *

Лена поехала с мужем в Воронеж. Как и раньше, они не ругались и не ссорились. Отношения их были ровными, но никакого влечения друг к другу они не испытывали. Недели через три они пошли в театр, и в антракте Лена почувствовала, что Эдуард нервничает.
– Она здесь? – спросила Лена.
– Да, – ответил он.
– Познакомь нас.
– Ты с ума сошла.
В этот момент к ним подошла элегантно одетая женщина и, поздоровавшись, сказала:
– Эдик, познакомь меня со своей женой.
– Знакомьтесь, – пробормотал он.
На следующий день Лена встретилась с любовницей мужа tet a tet и, проговорив с ней несколько часов, вернулась в Москву.
Вскоре Лена подала на развод, но когда Боря захотел переехать к ней, она отрицательно покачала головой и сказала:
– Нам надо расстаться.
– Почему?
– Потому что я старше тебя, потому что у меня не будет детей...
– Будут, Леночка, – перебил он, – обязательно будут. Ты не могла родить, потому что не любила Эдика, а от меня ты родишь. Мне вчера приснился сон, что мы женились и у нас родились близнецы. Они совершенно не похожи друг на друга, но зато один – вылитый я, а другой – вылитая ты. Мы назвали их Яша и Дима. И все было бы ничего, но ты так донимала меня своими разговорами о возрасте, что мы, в конце концов, развелись, а детей поделили. Фамилии у них тоже стали разные у Яши – Коган, у Димы – Волконский. Мой сын, как истинный еврей, чувствовал, что ему не хватает матери, и в том, что мы развелись, обвинял меня, а потом в один прекрасный день назло мне крестился, поступил в духовную семинарию и стал попом. А твой, как настоящий русский хотел общаться с отцом и чувствовать мужика в доме. Он считал, что во всем виновата ты, в пику тебе сделал обрезание, принял иудаизм и поступил в ешиву. Так в одном и том же городе два родных брата служили двум разным богам. Яков Коган служил Христу, а Дмитрий Волконский – Ягве. Своей беспорочной службой они искупили наши грехи, и мы с тобой сошлись опять. Правда, мы потеряли самые лучшие годы, исковеркали жизнь детям, стали посмешищем для знакомых, но, в конце концов, приняли правильное решение. Я предлагаю тебе принять это решение сразу. А если уж у нас не будет детей, я усыновлю твоего четвероногого, лохматого и хвостатого сыночка. Ведь он более правоверный еврей, чем я, потому что ему сделали обрезание на полную катушку.
– Ты так много говоришь, что не даешь мне слово вставить.
– Ну, извини, вставляй.
– Я выхожу замуж и уезжаю в Ленинград.
– Да... – Боря почувствовал странную слабость. Он не знал, правда это или она только что выдумала замужество и переезд, он чувствовал лишь, что она твердо решила расстаться. Он хотел сказать ей что-нибудь хорошее на прощанье, но боялся расплакаться. Он привык к Лене, общение с ней расширило его кругозор, заставило по-другому взглянуть на мир, сделало мужчиной. Благодаря ей он стал более спокойным, а при подготовке к экзаменам, в отличие от своих неженатых товарищей, не засматривался на каждую проходящую девушку и легко мог сосредоточиться на учебе. Лена поощряла его старание и во многом благодаря ей он несколько раз получал повышенную стипендию. Он бы с радостью женился на ней, но она зациклилась на том, что старше его, а ведь известны счастливые браки людей с гораздо большей разницей в возрасте.

* * *

Студенты, как обычно, собрались у Жени Гончарова. Он жил один в огромной четырехкомнатной квартире в центре Москвы. Родители его большую часть времени проводили за границей. Они были советниками посольства по науке, а точнее, как по секрету сообщил Женя сокурсникам, занимались промышленным шпионажем. Их работа очень хорошо оплачивалась и была практически безопасной. Только однажды супругов Гончаровых выслали из Англии. Это было сделано в качестве ответного шага на действия советского правительства, объявившего нескольких английских подданных персонами non grata. Правда, и изгнание с Альбиона пошло Гончаровым на пользу: им повысили зарплату и отправили в США, а Женя вместо посылок из Европы стал получать посылки из Америки. Это почти всегда гарантировало ему успех у девушек.
В тот день Володя Муханов на вечеринку опоздал. Он приехал прямо с репетиции с двумя подружками – коллегами по театру. Когда они вошли, веселье было в полном разгаре. Увидев их, Женя закричал:
– А вот и артисты подгребли, они сейчас нам что-нибудь изобразят.
– Сейчас мы можем изобразить только голодных хищников, – сказал Володя, – так что для начала нас надо накормить.
– Зачем же ты женился, если тебе дома даже поесть не дают? – спросил Женя.
Володя недовольно посмотрел на однокурсника. Он не любил говорить на эту тему, и ничего не ответил. После полутора лет жизни в общежитии он переехал на частную квартиру, а еще через полгода заключил фиктивный брак с ее хозяйкой. Это было чисто деловое соглашение, за которое он должен был заплатить большую сумму. Он не хотел показывать своей жене, что у него есть такие деньги, и договорился отдавать долг постепенно. Таким образом он надеялся защитить себя на случай, если хозяйка квартиры захочет развестись раньше, чем он получит московскую прописку. Девушки, которые с ним пришли, знали об этом и, не обращая внимания на Женин вопрос, направились к столу. Подкрепившись, вновь прибывшие стали показывать сценки из жизни на центральном рынке, в которых внимание продавца – южного человека в огромной кепке-аэродроме – отвлекала симпатичная покупательница, а ее приятели очень ловко пользовались этим.
Зрители бурно выражали свой восторг и громко аплодировали. Один из них, маленький, худенький Витя Еремин устроился рядом с самой крупной девушкой – Наташей Караваевой. Видно было, что ему лучше принять горизонтальное положение, но места для этого на диване не было, и он сидел плотно сжатый Наташей с одной стороны и Мишей Ларионовым с другой. Он то и дело закрывал глаза, и голова его падала на плечо Наташи, а Наташа тут же ее отталкивала. Голова Вити на секунду принимала вертикальное положение, он просыпался, открывал глаза, смотрел на актеров, следуя общему настроению, громко смеялся, и вновь засыпал, роняя голову на Наташино плечо. После этого все повторялось снова. Его сосед справа – Миша Ларионов – хоть и аплодировал вместе со всеми, сидел задумавшись.

Миша поступил в институт после армии и был на несколько лет старше своих однокурсников. В Москве у него не было ни родственников, ни знакомых, и, чтобы свести концы с концами, он устроился ночным сторожем. Времени на учебу у него не оставалось, и он часто обращался к своим товарищам за помощью. Как-то раз, готовясь с ним к очередному семинару по математике, Борис увидел задачи, которые ему дали на приемных экзаменах в университет, и выругался.
– Ты что? – спросил Миша, и Борис рассказал о своей неудавшейся попытке поступления в МГУ. Ларионов удивленно покачал головой. Он не мог поверить, что человека не приняли в Университет только потому, что его фамилия Коган. Он был здоровый, добродушный и немного неуклюжий парень. Родился он в сибирской глуши, во время службы в армии познакомился со столичными ребятами и, послушав их рассказы, решил обосноваться в Москве. Сделать это он мог, только поступив в институт. Он стал готовиться и проявил такую настойчивость, что его отпустили на приемные экзамены еще до окончания службы, а когда он поступил, демобилизовали на несколько месяцев раньше, чем положено.
– Ты чего такой грустный? – спросил его Женя.
– На работу идти надо.
– А ты не иди.
– Жить не на что будет.
– Тогда иди.
– Обязательно пойду, поэтому я и грустный.
– Пригласи к себе девочек, чтобы они тебя развлекали.
– У меня даже времени нет, чтобы приличных девочек найти. Днем учусь, ночью работаю, вечером отсыпаюсь.
– Чего искать, ты ведь живешь в общаге, бери первую попавшуюся и вперед.
– Нет, я хочу это делать спокойно, регулярно, в своей квартире и в нормальных условиях.
– И с Мэрилин Монро.
– Не обязательно. Мне достаточно, чтобы она была москвичкой.
– Зачем тебе москвичка?
– Здесь возможности больше, Женечка. Ты не знаешь, что такое жизнь на периферии. Даже и в Москве непросто, если тебе никто не помогает. Были бы у меня такие условия, – он сделал широкий жест рукой, показывая на обстановку квартиры, – я бы за десять лет защитил докторскую, а за пятнадцать стал академиком.
– Я именно это и собираюсь сделать, – сказал Женя.
– Ну и молодец.
– Так и тебе никто не мешает быть молодцом.
– Конечно, никто не мешает, но никто и не помогает. В этом разница.
– А женитьба на богатой невесте поможет? – спросил Саша Иванов, слышавший этот разговор.
– Не помешает.
– У меня есть богатенький клиент, который очень хочет выдать свою дочь замуж. Она на последнем курсе института, и он боится, что ее распределят в какую-нибудь Тьмутаракань.
– Ты ее видел?
– Да.
– Ну и как?
– Она... не Мэрилин Монро.
– Не хрома, не коса, не горбата, эпилепсией не страдает?
– Нет.
– А как ее зовут?
– Света.
– Сколько лет?
– Она сейчас на четвертом курсе, значит ей, наверное, двадцать один.
– Подходит, – сказал Миша, собираясь уходить.
А вечеринка продолжалась. Одни пели под гитару, другие танцевали, третьи курили и обсуждали последние события в институте. Состав этих групп постоянно менялся. Время летело незаметно, и, взглянув на часы, Борис охнул: была половина первого. На метро они с Сашей еще могли успеть, но вот на автобус, который уходил от конечной станции, явно опаздывали. Вероятность того, что они поймают машину, была очень мала, а шлепать домой пешком им не хотелось, и они попросили Женю оставить их на ночь. Он бы, наверное, и согласился, если бы еще раньше не договорился с Володей и его подружками.

Пока он думал, как поделикатней выпроводить однокурсников, Муханов сказал, что поймает ребятам такси. Они отнеслись к его обещанию скептически. В то время поймать такси в Москве было так же сложно, как и встретить члена политбюро. Даже днем это было почти нереально, а уж ночью зеленый огонек появлялся только около крупных ресторанов. Но даже если пустое такси и оказывалось рядом, не было никакой гарантии, что оно остановится. Водители сами выбирали себе клиентов по каким-то только им известным признакам.
Володя надел кепку-аэродром и вышел на улицу. Шанс был один из тысячи, но через минуту появилось такси, а когда Муханов проголосовал, машина остановилась, и из окна ее высунулся водитель.
– Паслуший, дарагой, – сказал Володя, – мэне в Красногорск, плачу сколька скажэшь. Давэзош?
– Довезу, – ответил тот.
В эту машину и сели Саша с Борисом.
– Много мы тебе заплатить не сможем, – сказал Саша, как только они тронулись. Водитель понял, что его обманули, но спорить было поздно. Спустя несколько минут он сказал, что так легко купился, потому что взял их в очень богатом районе. Живут в нем если и не тузы советской столицы, то, во всяком случае, короли и дамы. Среди них могут быть большие ученые, партийцы среднего звена, воры в законе и деловары типа того парня в кепке, который его остановил.

* * *
«Богатенький клиент» был директором одного из крупнейших магазинов Москвы. Он знакомил свою дочь с разными ребятами, но молодые люди, как правило, ограничивали дружбу с ней одной встречей, а последний неудавшийся ухажер и эту встречу сократил до неприличного минимума. Света стала комплексовать, и, чтобы не расстраиваться, вообще уже не хотела ни с кем знакомиться. Отец насильно посадил ее в машину и привез в гаражи. Там он оставил машину Саше, а сам заговорил с Мишей Ларионовым, который случайно – как рояль в кустах – оказался рядом. Миша охотно рассказал, откуда он приехал, где служил и на кого учится, а затем стал делиться своими планами на будущее. В них входило получение московской прописки, защита сначала кандидатской диссертации, потом докторской, затем получение звания профессора и должности заведующего кафедрой. Во время рассказа он то и дело посматривал на Свету. Девушка, почувствовав его интерес, оттаяла, а ее отец продолжал расспросы. Конечно, он не верил в быструю карьеру этого деревенского парня, но сомнения свои показывать не стал. Если молодые люди женятся, он сделает Мишу своим заместителем. В торговле людей с высшим образованием почти нет, и совсем неважно, какой именно диплом у человека, главное – бумага с печатью. А все эти идеалистические бредни пройдут сами собой, когда у парня появится семья и он увидит, какова разница между зарплатой кандидата наук и доходами директора большого магазина.

Заурядная внешность Светы не отпугнула Мишу Ларионова, и через месяц он уже переехал к ней, а еще через три месяца пригласил однокурсников на свадьбу, которую нужно было форсировать в силу ряда обстоятельств. Особенно из этого ряда выделялось одно обстоятельство в виде быстро растущего живота новобрачной.
Свадьба проходила в одном из лучших ресторанов Москвы. На невесте было исключительно красивое платье и фата, которая не очень сочеталась с ее животом. Женя Гончаров, поздравляя своего однокурсника, сказал, что тот сделал большой шаг к намеченной цели и теперь они начинают гонку за звание академика в равных условиях.

Продолжение следует





Продолжение

Света обожала своего мужа и очень быстро уговорила его бросить работу. Тесть полностью компенсировал убытки молодой семье. Миша стал высыпаться и проводил больше времени за учебниками. В положенный срок у них родился мальчик, которого назвали Миша Второй, подразумевая, что Первым был глава семьи. Ребенок оказался очень слабым и много болел, у него постоянно возникали серьезные осложнения, и никто не мог понять, чем это вызвано. Он развивался медленно, и рассчитывать на его выздоровление было невозможно.
Чета Ларионовых решила завести еще одного, и когда Света была на девятом месяце, врачи вынесли Мише Второму смертный приговор. Вся семья морально была к этому готова. Света, хотя и смирилась с тем, что ее первенец умрет, старалась эту смерть предотвратить и одновременно делала все возможное, чтобы следующий ребенок родился здоровым. Когда на свет появился мальчик, она назвала его Мишей. Это был уже третий Миша в семье, но Света, все еще надеясь спасти Мишу Второго, стала кормить его молоком, которое предназначалось для Миши Третьего. То ли от этого, то ли от того, что в его организме произошел перелом, Миша Второй начал поправляться.

V
На пятом курсе студенты учились всего один семестр, после которого состоялось распределение. От него зависело не только, где будет работать выпускник, но и где он будет делать диплом. В зале заседаний собрались представители разных предприятий. Студенты заходили туда по одному, и когда очередь дошла до Бори, председатель комиссии спросил:
– Где вы хотели бы работать, товарищ Коган?
– Во Всесоюзном Научно-исследовательском институте автодорожной промышленности.
– Кирилл Владимирович, это к вам.
– У меня нет мест, – ответил мужчина средних лет с мясистым, отекшим лицом и недружелюбными глазами.
– В таком случае, товарищ Коган, мы вам можем предложить завод по изготовлению двигателей внутреннего сгорания. Кажется, он находится недалеко от вашего дома.
– Нет, я туда не хочу.
– У нас есть еще филиал ВАЗа.
– А почему все-таки не в НИИ? Если у вас действительно нет мест, то непонятно, что вы здесь делаете, – сказал Боря Кириллу Владимировичу.
– Вам русским языком говорят, что у меня нет мест, – ответил тот.
– У меня средний балл 4,7, это достаточно хорошая рекомендация, – обратился Боря к председателю комиссии.
– Конечно, – согласился тот, – но что я могу сделать? Поработайте сначала на заводе, а когда откроется вакансия в НИИ, пойдете туда.
– Мне надо подумать.
– У нас нет времени, товарищ Коган, ведь не могут же представители предприятий собираться здесь только ради вас еще раз. Нам предстоит трудоустроить семьдесят человек.
– Я хочу заниматься научной работой.
– Наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями.
– Тогда дайте мне свободный диплом.
– Мы не имеем права.
– Я должен подумать, – повторил Боря.
– Позовите, пожалуйста, следующего, а пока мы будем с ним работать, думайте.
– Хорошо.
– Что случилось? – спросил Саша, когда Борис вышел из аудитории.
– Мне предложили филиал ВАЗа.
– Ты же хотел НИИ.
– Туда Коганов не берут.
– Стой здесь и никуда не уходи, – сказал Саша, – когда я получу направление, мы запьем твое горе, я плачу.
– Ладно.

Когда на комиссию вызвали Сашу, он сказал, что сконструировал машину, которая заняла первое место на всесоюзном конкурсе самоделок.
– Я получил медаль ВДНХ и денежную премию и хотел бы продолжить работать в этом направлении.
– Отлично, – оживился Кирилл Владимирович Тураев, – у меня тоже есть машина, и если бы было время, я бы с удовольствием все делал сам. При нашем сервисе это не только дешевле, но и надежней. Давай так, я тебя возьму в НИИ, а ты будешь следить за моим «Жигуленком». – Он хохотнул и добавил: – Это, конечно, шутка, а если серьезно, то у нас для молодых способных ребят отличные перспективы.
– Какие? – спросил Саша.
– Через пару лет аспирантура и кандидатская диссертация, а потом, если повезет, и докторская.
– В общем, научная деятельность.
– Да, – подтвердил Тураев, – и раз ты сам сконструировал машину, это как раз для тебя.
– Нет, я предпочитаю практику, ну, например, движок в машине перебрать или неисправность устранить, а вам нужны люди, которые любят исследовательскую работу. У меня есть на примете один такой человек, я сейчас его позову, – Саша открыл дверь и окликнул Бориса.
– Я договаривался с тобой, а не с ним, – сказал Тураев, когда молодые люди вошли.
– Но ведь у вас есть место, Кирилл Владимирович, вы сами только что сказали.
– Я это сказал тебе.
– Что же, получается, для меня место есть, а для Когана нет? Это наводит на очень печальные размышления, Кирилл Владимирович, и если мои подозрения подтвердятся, то у вас могут быть серьезные неприятности. Я ведь наш разговор на магнитофон записал, – Саша вынул из бокового кармана пиджака кожаный футляр на ремешке и покрутил им в воздухе, – очень удобная штука, мне ее дал один человек, который недавно вернулся из Японии. Смотрите, симпатичный магнитофончик, правда. – Саша опять покрутил футляр у носа Тураева и добавил: – Пленку я оставлю себе, а копии пошлю в ваше Министерство и в редакцию «Комсомольской правды». Что вы на это скажете?

Начальник отдела кадров сидел молча, зло уставившись на Сашу, а тот жестом пригласив Бориса к столу, сказал:
– Напиши свою фамилию печатными буквами и распишись. Борис не стал возражать, а когда они вышли, спросил:
– Кто это тебе магнитофон дал?
– Какой магнитофон?
– Японский.
– То, что я крутил перед Кирюхиным носом – это советский калькулятор в японском футляре, я его всегда для понта ношу. Я знал, что Кирюха этого не поймет, а вот ты! Я  думал, что у тебя мозгов больше. Еврей называется. Правильно тебя на завод распределяли. Там тебе самое место.
– И ты думаешь, твой фокус что-нибудь изменит?
– Конечно, – уверенно ответил Саша, – ведь Кирюха, кроме всего прочего, алкаш.
– Откуда ты знаешь?
– Я это вижу, ты уж мне поверь, и когда я придумаю, как это использовать, я дам тебе знать.

Через неделю Саша приехал к Борису, сказал, что хочет поговорить с Кирюхой, и подсоединил к телефону небольшую приставку. Затем он набрал номер и сразу же стали слышны гудки на другой стороне линии.
– Але, это НИИ автодорожной промышленности? Позовите, пожалуйста, Тураева к телефону... Кирилл Владимирович?
– Да.
– Здравствуйте, с вами говорит капитан Лебедев, инспектор ГАИ. Кирилл Владимирович, неделю назад вы стали свидетелем ДТП на углу Ленинградского проспекта и улицы Пономарева. Столкнулись автомобили ГАЗ-М21 и «Запорожец».
– Вы меня с кем-то путаете, я ничего не видел.
– Нет, я вас ни с кем не путаю, потому что не видеть это мог только слепой или... – Саша сделал паузу и усмехнулся так, что его смешок легко можно было услышать на другом конце провода, – ...пьяный в стельку, да и тот, если бы не увидел, то наверняка бы услышал, потому что сразу же за ударом раздались детские крики. По свидетельству очевидцев, движение в обе стороны остановилось, и никто не мог проехать.
– Да говорю же вам, я ничего не видел и, насколько я помню, движение там было совершенно нормальным.
– У вас девятая модель Жигулей, номерной знак ...?
– Да.
– Вы ехали по указанной улице в пять часов двадцать минут от Ленинградского проспекта.
– Я точно не помню, но вполне возможно, обычно я в это время возвращаюсь с работы.
– Кирилл Владимирович, ребенок находится в больнице. Мы очень надеемся, что он выздоровеет, но родители его в ужасном состоянии, и что они могут предпринять, мы не знаем.
– Да у меня за последние восемь лет не было ни одного предупреждения.
– Я не говорю про последние восемь лет, я говорю про конкретный день. У  нас есть запротоколированные показания постового. Он пытался вас остановить, но вы проигнорировали его требования. Он записал номер вашей машины и попросил оказавшегося рядом прохожего быть свидетелем. Прохожий отказался, но поскольку его задержали за переход улицы на красный свет, постовой предложил ему сделку: свидетельские показания в обмен на штраф. Пока они торговались, выяснилось, что машина принадлежит вам, после чего молодой человек согласился. Зовут его... сейчас, погодите минутку. Да, вот, Борис Яковлевич Коган.
– Откуда они узнали, что это была моя машина?
– Кирилл Владимирович, мы ведь живем в XX веке, в нашем управлении есть современная техника, и по номеру машины в базе данных мы можем быстро найти хозяина. Мы не прислали вам повестку и решили пока ограничиться звонком, но для того чтобы все было по букве закона, вы должны поговорить с товарищем Коганом. Дать вам его телефон?
– Да.
– Записывайте. ... Ну, всего вам доброго.

Саша положил трубку и посмотрел на друга.
– Кирюха, успокоившись, элементарно узнает, что там никакой аварии не было, – сказал Борис.
– Авария была, а его действительно пытались остановить.
– Почему же он не остановился?
– Скорее всего, потому что был пьян, но это неважно.
– Что же мне делать?
– Думай сам, теперь все зависит от тебя.

* * *
После переговоров с Тураевым Бориса взяли лаборантом в НИИ, и он стал делать диплом в недавно организованной лаборатории автоматики. Штатное расписание в ней утверждено не было, существовала она на хозрасчетные темы, и было непонятно, выживет ли она вообще, а если нет, то Тураев мог уволить молодого специалиста без лишних объяснений. Боря в институте получил лишь самое поверхностное понятие об автоматике и должен был учить ее по ходу работы над дипломом. Иногда он приходил на кафедру родного института для консультаций. Там делал диплом Саша, который, несмотря на желание перебирать двигатели, на завод распределяться все же не стал.
Однажды, встретив Бориса, он спросил:
– Ты здесь ничего необычного не заметил?
Боря посмотрел по сторонам.
– Нет, а что?
– Плакат видишь?
– Ну, вижу.
– Интеллигентные люди не говорят «ну, вижу», они говорят просто «вижу».
– Вижу, ну.
– Не «вижу, ну», а просто «вижу».
– Ну, вижу, ну.
Эту шутку они впервые услышали в Одессе и довольно часто ее повторяли, меняясь ролями. Им обоим она не надоедала, потому что напоминала их недавно закончившееся путешествие по югу. Перед дипломом они поехали туда на Сашиной машине. Володя присоединиться к ним не мог, поскольку уже два года во время каникул ездил на гастроли по различным городам Союза вместе с небольшой группой артистов, которую собрал Лужин.
– Почитай внимательно вон тот плакат.
Боря посмотрел в указанном направлении, потом присмотрелся, потом прочитал еще раз и ухмыльнулся.
– Моя работа, – похвастал Саша.

Он добавил всего одну букву и так ловко переписал две соседние, что это совсем не бросалось в глаза, но смысл плаката менялся кардинально. Теперь вместо стандартной и набившей оскомину фразы «Идеи Ленина побеждают», висевшей во всех местах общественного пользования, на стене красовалось злобное утверждение о том, что «Иудеи Ленина побеждают».
– Кто-нибудь видел? – спросил Боря.
– Мишка Ларионов.
– Ну?
– Я ж тебя учу, воспитанные люди не говорят «ну».
– Ну? – повторил Коган.
– Посоветовал мне перерисовать все взад.
– А ты?
– Я хочу провести научный эксперимент и посмотреть, сколько этот плакат здесь провисит.
– Я слышал, что ты вместе с Мишей диплом делаешь?
– Да, шеф считает, что дал нам многообещающую тему, и если все нормально пойдет, то она может стать основой для кандидатской.
– Кому?
– Нам обоим.
– Понимаю. А как у Мишки дела, я имею в виду, дома?
– Мне кажется, он счастлив, когда ему удается оттуда вырваться. Он, между прочим, способный парень. Просто для того чтобы добраться до своих способностей, ему пришлось разгрести много дерьма, но теперь он часто подает хорошие идеи. Я думаю, это связано и с тем, что Миша Второй уже вне опасности.
– А Света?
– Она взяла академический отпуск и носится с детьми, как клуша. – Мне вообще иногда кажется, что именно она виновата в болезни своего первенца.
– То есть?
– Понимаешь, маленькое человеческое существо – это звереныш. Он чувствовал, что был смыслом жизни и центром внимания всей семьи и хотел этого внимания еще больше, а взять его было неоткуда, вот он и болел. А когда родился второй ребенок, он понял, что все прошло, и даже если он умрет, родители это переживут. И назло им выздоровел.
– Ты мистик, Саша.
– Никакой я не мистик, я реалист. Ты только Мишке ничего не говори.

* * *
Незадолго до защиты диплома Саша должен был встречать отца, возвращавшегося из отпуска на юге. Саша не любил такую погоду и ехал очень осторожно. Шел мелкий противный дождь, дорога была скользкая, к тому же на нее занесло мокрые листья, которые представляли дополнительную опасность. Перед поворотом Саша увидел впереди огни и притормозил, но водитель приближающейся машины оказался не таким осторожным, и его вынесло на встречную полосу. Саша резко вывернул руль и, избежав лобового столкновения, слетел в кювет. Там мирно спали три алкоголика, напившиеся какой-то самодельной дряни. Экспертиза установила, что один из них умер еще до того, как его ударила машина, двое других тоже отравились и вскоре отправились бы к праотцам без посторонней помощи, однако удар убил второго и ранил третьего. Грузовик, из-за которого все это произошло, даже не остановился, а других машин на дороге не было.
Саша выбрался из кювета, но вместо того чтобы уехать и отрихтовать свою машину, привез всех пострадавших в больницу, рассказал, что произошло, и по просьбе секретарши составил протокол. Это было его ошибкой. Суд приговорил его к четырем годам тюрьмы. Не смогли ему помочь ни деньги, ни знакомства, ни адвокат.

Он отсидел от звонка до звонка, а вернувшись, прежде всего решил получить диплом и поехал на кафедру. Там он встретил Мишу Ларионова, и бывший однокурсник стал его расспрашивать, но Саша был немногословен. Жизнь в Сибири приятных воспоминаний не оставила. Ему там приходилось не сладко, однако 183 см роста и огромная физическая сила были хорошим козырем в борьбе за выживание. Помогло также и то, что Саша был прекрасным механиком, и все лагерное начальство обращалось к нему за помощью. Быстро закончив свой рассказ, Саша спросил, что произошло в его отсутствие.
– Тесть все эти годы пытался перетянуть меня в торговлю, и мне стоило огромного труда удержаться в науке, – ответил Миша, – я знал, что мне лучше не вступать в тяжбу с законом. Опасности я не чувствую, интуиция у меня отсутствует, и я попался бы при первой же ревизии. Я остался на кафедре, защитил диссертацию и стал доцентом.
Затем Миша Ларионов предложил другу инженерную должность, обещая ему помочь не только защитить диплом, но и поступить в аспирантуру. Он говорил, что в ближайшие три года он гарантирует Саше кандидатскую. Саша отрицательно покачал головой. Жизнь его пошла по другому руслу, и он не хотел начинать все сначала. Он себя нормально чувствовал в мастерской и, хотя работа у него была не такая чистая, как на кафедре, денег она приносила гораздо больше. Время упущено, и наверстать его нельзя.
– Все можно, – уговаривал Миша, – надо только хотеть. У меня есть знакомый аспирант, которому тридцать пять лет, но он совсем не считает себя стариком.
– Нет, Миша. Если ты очень хочешь проявить благотворительность, помоги Борису.
– Он теперь занимается совсем другими вещами.
– Какая разница, ему освоить все эти премудрости гораздо легче, чем мне.
– Понимаешь, Сашка, я не могу ему ничего обещать, а поэтому не хочу и обнадеживать. Судимость в нашей стране прощают, а вот национальность – нет. Ты же помнишь, чего тебе стоило распределить его в НИИ, а у нас начальник отдела кадров еще хуже, чем тот. Как его фамилия?
– Тураев.
– Вот именно. Ну, а что ты собираешься делать?
– Постараюсь организовать свою мастерскую по ремонту машин.

В начале приватизации чиновники всех уровней делали себе состояния на взятках, но Александр Иванов ухитрился никому не заплатить ни копейки. Деньги у него были, но когда чиновники прозрачно намекали, как можно ускорить решение вопроса, он доверительным тоном сообщал о своем тюремном прошлом, добавляя, что лично он ничего против ускорения не имеет, но должен отчитываться перед своими корешами, а как они поступят с человеком, позарившимся на их деньги, он не знает.

Продолжение следует





Продолжение

VI
Лаборатория автоматики выжила, и через год ее заведующий – Вадим Юрьевич Старков – хотел перевести Бориса на должность старшего инженера, но Тураев заявил, что по правилам, прежде чем получить повышение, человек должен проработать не меньше двух лет. Где он нашел такие правила, было неизвестно, но спорить с ним заведующий лабораторией не стал. Боря тоже не лез на рожон, в конце концов, на жизнь ему хватало, работа нравилась, и здесь, пожалуй, было больше шансов защититься, чем в традиционном автомобилестроении, поэтому он спокойно пропустил в аспирантуру сотрудника, принятого в лабораторию позже него.
Вместо учебы Борис почти весь год ездил по командировкам, а летом, в качестве компенсации за неудобства, Старков послал его в небольшой поволжский городок, где можно было прекрасно отдохнуть. Боре там задерживаться не хотелось. Он быстро нашел причину неполадок и, устранив их, несколько дней следил за работой станков. Убедившись, что больше его помощь не требуется, он написал подробную инструкцию и оформил командировку, а перед отъездом зашел в цех. Был обеденный перерыв, и он не торопясь направился туда, где стояли станки с числовым программным управлением. Приблизившись, он услышал разговор рабочих, сидевших по другую сторону станков и не заметивших его появления.
– Толковый парень этот Коган, – сказал один, – но защититься ему все равно не дадут.
– Почему же, мне сын говорил, что у них есть евреи на руководящих должностях, – возразил другой.
– Наверное, они из старых, теперь их даже в институты не принимают.
– А чего их учить, если они все равно в Израиль сматываются.
– Они потому и сматываются, что здесь у них все дороги закрыты.
Борис был поражен. Он считал, что эту государственную тайну в Советском Союзе знают только те, кого она больше всего касается, но, оказывается, даже в провинциальном городке ее обсуждали простые рабочие.

Вернувшись в Москву, он сказал Старкову, что хочет поступать в аспирантуру, и заведующий лабораторией тут же дал ему рекомендацию, но на экзамене по английскому Боря получил тройку. Его знания вполне соответствовали этой отметке, однако иностранный считался второстепенным предметом, и никто из поступавших никогда не получал ниже четверки, а сам экзамен был чистой формальностью. Одно появление экзаменуемого перед комиссией гарантировало проходной бал. Старков пообещал Борису, что в будущем году никакой осечки не произойдет, и он лично проследит за этим. Пока же Боря может продолжать работать над диссертацией и публиковать результаты исследований в отраслевом журнале, членом редколлегии которого был Старков.
До этого Боря никогда серьезно не думал об эмиграции, несправедливость он воспринимал как часть жизни. Он с детства знал, что ему все будет даваться труднее, чем его друзьям. Ничего не сделаешь, если он родился в этой стране с пятым пунктом. Гораздо хуже, если бы он родился слепым, хромым или горбатым. А так он всегда был начеку и в большинстве случаев мог увернуться от неизбежных ударов. Тем не менее, после неудачи с аспирантурой он сказал родителям, что хочет эмигрировать.
– Один ты там не выживешь, – ответила Софья Борисовна.
– Я поеду с вами.
– Нет, Боря, мы с отцом останемся здесь. Тут нам, по крайней мере, пенсию дадут.
– Там тоже дадут, я узнавал.
– Я в Америке не работала. Почему они должны меня содержать.
– Закон там такой, мама.
– Мы там ничем не сможем тебе помочь и будем лишь обузой. Тебе нужна жена. Вдвоем можно рисковать.
– Пока я буду жену искать, вся жизнь пройдет.
– В таких вопросах нельзя торопиться.
– Мама, люди разводятся перед эмиграцией, а ты мне предлагаешь жениться.
– Это глупые люди. Им на новом месте не с кем будет посоветоваться, не с кем слова сказать. Для них это будет не жизнь, а мука, ведь человек – животное общественное. Ты попробуй, поживи, ни с кем не общаясь. Здесь у тебя есть друзья и знакомые. Может, ты с ними не очень часто встречаешься, но они есть, и ты знаешь это. Там же у тебя не будет никого, а поддержка потребуется больше, чем где бы то ни было, – Софья Борисовна посмотрела на мужа, – а как ты думаешь, Яша?
– Я думаю, что жениться ему все равно уже пора, просто нормальный человек поехал бы в Америку и женился там по расчету, а наш лопух этого сделать не сможет, ему любовь нужна, поэтому ему лучше жениться здесь. Но ехать надо.
– Почему это надо?
– Вспомни историю. При царе было дело Бейлиса, в 50-х годах безродные космополиты и врачи-вредители, теперь антисионистский шабаш. Чем дальше, тем хуже. Жаль, что мы уже стары для таких путешествий.
– Все ясно, – перебила его Софья Борисовна и повернулась к сыну, – если ты действительно настроился ехать, то хотя бы английский выучи. Он тебе в любом случае пригодится.

Она знала, что у Бори не было способностей к языкам. Английский был одним из самых нелюбимых его предметов. В институте он сдавал зачеты по переводу технического текста, но поскольку отметок им не ставили, он совершенно не старался. Все его однокурсники относились к иностранному точно так же, ибо понимали, что он им никогда не понадобится.
Через несколько дней Боря сказал Старкову, что хочет поступить на курсы английского и просит его заплатить за обучение.
– Зачем тебе английский? – спросил Старков.
– Я хочу сдать экзамен в аспирантуру.
– Что же ты не стал поступать в университет марксизма-ленинизма после того, как получил четверку по философии?
– Философия нашей работе никакой пользы принести не может, а знание английского может, и очень большую. Если вы помните, нашу статью не взяли в журнал «Автоматика и телемеханика», потому что очень похожий материал изложен в американском патенте.
– Ну и что?
– Если бы мы знали об этом и перевели патент, то наверняка придумали бы, как его обойти. Сейчас тоже еще не поздно, но мы уже засветились, и теперь сделать это гораздо труднее. Кроме того, в Штатах есть руководство по оформлению патентов на изобретения, и оно нам тоже понадобится. Ведь автоматикой занимаются во всем мире, и если мы сумеем опередить конкурентов, то ваша лаборатория вполне может разрастись до отдела или даже до самостоятельного института.
– И мы построим всемирный центр исследования в Нью-Васюках.
– Напрасно ехидничаете, Вадим Юрьевич, при небольшом везении это вполне реально.
– Сначала нужно показать результаты.
– Они у нас есть, наши станки уже используют на нескольких предприятиях. Мы за это даже премии получаем, а если позаимствовать иностранный опыт, то будем получать еще больше. Кстати, японцы, немцы и разные прочие шведы публикуют свои работы на английском языке.
Старков и сам знал это и понимал, что железный занавес конкретно ему даже выгоден: немного изменив западные патенты, он вполне сможет внедрять их в производство как свои. Советское государство давно в этом поднаторело.
– Ладно, считай, что ты меня убедил, – сказал он Борису, – мы будем за тебя платить, но заниматься тебе придется в свободное от работы время.

Коган поступил на курсы английского, и первый месяц ездил на занятия три вечера в неделю, однако скоро это ему надоело. Желание эмигрировать уменьшилось, а возмущение тем, что его не приняли в аспирантуру, прошло. Ведь ни тройка по английскому, ни слова рабочего не были для него чем-то из ряда вон выходящим. Он все это знал с детства. Конечно, обидно терпеть несправедливость, но не он первый и не он последний. Нет правды на земле, а раз правды нет, то и не стоит учить иностранный так часто. Достаточно двух раз в неделю, или даже одного.
В результате освоение английского резко замедлилось, и Боря сумел перевести несколько статей своих американских коллег только в конце второго года обучения. Сделав это, он увидел, что, в отличие от него и его сотрудников, американцы ухитрились взять патент на каждое микроскопическое новшество. Родись они в XVIII веке, они, вероятно, запатентовали бы отдельно нитку, отдельно иголку, и отдельно сшивание двух кусков материи с помощью нитки и иголки, а уж за наперсток наверняка выхлопотали бы себе Нобелевскую премию. Наверное, в США действительно существует руководство по получению патентов, и, значит, выдумав в приливе красноречия эту книгу, он случайно попал в десятку.
Собственно говоря, в этом не было ничего необычного. Умение преподнести всегда оказывалось гораздо важнее того, что ты преподносишь. Яркий тому пример сам Старков, который обладал поразительной способностью оказаться в нужное время в нужном месте и сказать именно то, что от него хотели услышать.

VII
Володя окончил институт, получил диплом и начал работать, но инженерная карьера его не привлекала, и к своим обязанностям он относился, как к необходимому злу. Это чрезвычайно не нравилось его шефу, который хотел, чтобы подчиненные трудились по десять часов в день, семь дней в неделю. Но по закону, уволить Муханова раньше, чем через три года, он не мог, а к концу этого срока Володя перешел на общественную работу и стал освобожденным профоргом института. У него уже была постоянная прописка в Москве, но жил он еще со своей фиктивной женой. Она готова была развестись и разменять свою квартиру, однако предъявляла очень высокие требования к будущему жилищу. Володя обратился к маклерам, но они заломили такую цену, что он решил сделать все сам. После длительных усилий ему удалось найти желающих, один из которых жил в подмосковном Красногорске, а другой – в Лианозове. К этому времени Муханов истратил большую часть бабушкиного наследства и, когда пришел за последней сберкнижкой, дед Лазарь сказал:
– Если у Алены остались другие украшения, я готов их пристроить.
Он был не первый, кто говорил о богатствах бабушки. Володины односельчане тоже иногда повторяли слухи о бриллиантах, но сам он в эти рассказы не верил, считая, что если бы они существовали, бабушка Алена давно сказала бы ему о них. Он пожал плечами и ответил:
– Я в ее доме не видел ни одного стула из гостиного гарнитура мастера Гамбса.
– А ты посмотри получше, чем черт не шутит, – серьезно ответил старик.
– Обязательно посмотрю, а когда обнаружу, принесу вам на оценку.

Получив отступные, бывшая жена Муханова согласилась уехать на окраину Москвы, а сам он поселился за городом, рядом со своими друзьями. Разбирая вещи в своем новом жилище, он нашел тетрадь, где были записаны адреса и телефоны людей, с которыми ему приходилось вести переговоры об обмене квартиры. Он уже собирался выбросить ее, но, полистав, решил попытаться использовать имеющуюся информацию. Выбрав троих желающих, он нашел для них несколько вариантов обмена, позвонил им, напомнил о себе и сказал, что у него есть хорошая новость. Они внимательно выслушали его и договорились встретиться. Он показал каждому будущее место жительства и назвал цену за предоставляемые услуги. В общей сложности она была равна его двухмесячной зарплате. Никто даже и не подумал торговаться, и Володя решил, что это может быть хорошим приработком.
Через некоторое время заболела мать Муханова – Евдокия Олеговна. Он привез ее в Москву, выяснил, что ей надо делать операцию, и с большими трудностями устроил в больницу. После операции он забрал мать домой и больше месяца ухаживал за ней, а когда посчитал, что она выздоровела, предложил ей вернуться в деревню. Но она возвращаться не хотела. Ей очень нравилась Москва. Жить здесь было гораздо легче. Не надо пилить дрова, топить печку и ухаживать за огородом. Продукты всегда можно купить в магазине. Конечно, они не такие хорошие, как в деревне. Там колхозники на дальнем поле выращивали для себя овощи, которые, как и в добрые старые времена, удобряли навозом. Другие, на продажу, они щедро поливали разной химией. Продукты, полученные по новейшей технологии, были гораздо крупнее своих натуральных собратьев и совершенно безвкусные. В них никогда не заводились черви, и они месяцами не портились. Впрочем, в Москве даже они успевали сгнить, и Евдокия Олеговна не могла понять, в каких условиях надо было их хранить, чтобы довести до такого состояния.

Но все это было очень небольшой платой за удобства столичной жизни. Несмотря на недовольство сына, она продолжала жить с ним, а выгнать ее он не мог. Она до сих пор имела на него сильное влияние. В детстве он вообще ее побаивался. Тогда она была молодая дородная женщина, и в процессе воспитания сама часто применяла веками опробованные средства, которые впоследствии стали считаться антигуманными и непедагогичными. Когда у Евдокии Олеговны не осталось уже никаких признаков болезни, Володя твердо настроился отправить ее в деревню. Он говорил, что ее дом требует ремонта, что бабушка Алена уже стара, самостоятельно жить не может, и ей необходима помощь. Евдокия Олеговна не возражала, но все время оттягивала отъезд, а когда, наконец, наступил заранее назначенный день, она притворилась больной и так натурально разыграла свою хворь, что соседи по коммунальной квартире стали обвинять Володю в бессердечии. Слушая их упреки, он подумал, что в других обстоятельствах его мать могла бы быть неплохой артисткой. Он сделал еще несколько попыток избавиться от нее, но убедившись, что это не удастся, прописал ее у себя, купил справку, что ей полагается дополнительная жилплощадь, и после нескольких обменов въехал с ней в двухкомнатную квартиру.
Со временем он познакомился с чиновниками, оформлявшими ему документы, и с помощью одного из них приобрел путевку в специальный дом отдыха. Такого обслуживания он раньше не мог себе представить. Он жил в отдельном номере, каждый день ему меняли постельное белье, в столовой кормили деликатесами, которые в обычных магазинах почти никогда не продавались. В распоряжении отдыхающих были бассейн, гимнастический зал, теннисные корты и тренеры по любому виду спорта. В нескольких кинозалах можно было смотреть не только советские фильмы, но и иностранные, которые никогда не появлялись в прокате. Каждый вечер устраивались танцы с неизвестно откуда взявшимися симпатичными, доступными девочками.

Пожив в раю всего несколько дней, Володя твердо решил войти в круг избранных. Не он этот мир выдумал, не он установил правила игры, он лишь хотел хорошо жить, и деньги, как оказалось, были далеко не самым главным для достижения этой цели. Гораздо важнее была власть и связи. Володя видел, что первый секретарь какого-то подмосковного района с деревенским именем Трофим Спиридонович Артамонов, бесплатно имеет то, что ему самому не светит даже при наличии хорошего капитала. Муханов познакомился с этим толстым чванливым человеком и сделал все, чтобы понравиться ему. Потом с его помощью устроился инструктором в Красногорский райком и скоро влюбил в себя его дочь Аллу. Когда Трофим Спиридонович хватился, она уже собралась выходить за Володю замуж. Артамонов пытался было возражать, но Алла устроила истерику с битьем посуды и царапанием собственной физиономии, после чего ушла к Володе. Домой она вернулась только через две недели, когда зажили все царапины, а родители согласились на ее свадьбу.
Тесть без восторга отнесся к этому браку, но решил сделать молодым царский подарок. Не потратив ни копейки собственных денег, он начал пробивать им шикарную трехкомнатную квартиру. Однако это требовало времени, а пока, также без всяких капиталовложений, Трофим Спиридонович Артамонов договорился со своими чиновниками о поездке дочери и зятя в Германию.
До этого Володя за границей не был. Узнав о предполагаемой поездке, он сказал жене, что хочет посмотреть страну, а не бегать по магазинам.
– Что же ты там собираешься увидеть? – спросила она.
– Как люди живут, что они делают в свободное время. Как пьют пиво, стучат кружками по столу и едят сосиски с квашеной капустой. Я и сам хочу попробовать их пиво с сосисками, а если повезет, то и попасть в театр Брехта.
– Интересно, на какие шиши.
– Это не должно быть очень уж дорого. К тому же питаться мы будем консервами и возьмем с собой водку. Говорят, «Столичная» там очень высоко ценится. Но тратиться на покупку тряпок я не хочу. Когда мы вернемся, обещаю тебе достать все, что угодно.
О поездке в капиталистическую страну простой смертный не мог тогда даже мечтать, но и в «страну братского социалистического лагеря» попасть тоже было нелегко, а семью в полном составе за границу и вовсе старались не выпускать. Хотя бы одного представителя элементарной ячейки общества государство оставляло у себя в качестве заложника. Для Мухановых сделали исключение. Узнав об этом, Володин коллега Петр Слизняков, давно подавший заявление на путевку, тоже решил взять с собой жену. Он был склочник и интриган, ссориться с ним никто не хотел, и перед руководителем группы встал неприятный вопрос – кого из ранее утвержденных кандидатов оставить дома.
Предлог мог быть любой, можно было даже обойтись и без предлога, сославшись на решение высшего начальства, но руководитель хотел выглядеть объективным и, собрав комиссию, провел дополнительное собеседование со всеми соискателями. Им задавали вопросы по международному положению и истории КПСС, а когда очередь дошла до секретарши, ее стали спрашивать особенно придирчиво. Она, зная свою незащищенность, подготовилась лучше других и правильно ответила на все вопросы. Тогда руководитель группы поинтересовался, почему она хочет за границу, и все ли осмотрела на 1/6 части суши, именуемой Советским Союзом. Женщина все поняла и расплакалась. Она долго копила деньги на отпуск и перед пенсией хотела съездить в Германию для того, чтобы купить себе приличное зимнее пальто и привезти подарки внукам, однако ее планам не суждено было осуществиться. Члены комиссии вместо нее включили в туристическую группу жену Слизнякова. Конечно, им было жалко секретаршу, но они решили, что если она не уйдет на пенсию, то сможет поехать в будущем году...

Продолжение следует




Продолжение

Уже в самолете Володя увидел Егора Кузьмича Заречного, который был председателем колхоза-миллионера. Они иногда встречались в райкоме и, столкнувшись в новой обстановке, почувствовали себя давнишними приятелями, а после первой же экскурсии стали обмениваться впечатлениями. Другие члены группы в это время выясняли, где можно купить недорогую модную одежду.
В магазинах Берлина знали, для чего приезжают русские туристы, и относились к ним так же, как москвичи относятся к жителям дальних пригородов, выбрасывающих в столицу интендантский десант. Советских граждан легко можно было отличить не только по тому, что они ходили группой, послушно следуя за экскурсоводом и сопровождаемые недремлющим оком старшего. Было что-то необъяснимое в их поведении и в выражении лиц. Продавцы узнавали их сразу и довольно хорошо объяснялись с ними с помощью жестов и нескольких русских слов, которые молодые успели выучить, а старые вспомнить. Заречный пошел по магазинам вместе со всеми, но когда старик-менеджер на ломаном русском языке стал расхваливать ему женское пальто, председателя колхоза затрясло. Он выскочил из магазина и быстро зашагал в гостиницу. Ему показалось, что немец злорадствовал, глядя на покупателей из России, которые до сих пор не могли изготовить у себя ни красивой одежды, ни качественной обуви, ни современных бытовых приборов.
В конце следующего дня, после прогулки по городу и обязательного возложения цветов к подножию памятника советскому солдату-освободителю, когда группа из Красногорска возвращалась в гостиницу, Володя спросил Заречного:
– Что вы такой сердитый, Егор Кузьмич? Выпейте, у вас сразу настроение поднимется.
– Я в одиночку не могу. Заходи, выпьем вместе.
– Да поздно уже…
– Ничего не поздно, ты, небось, со своими друзьями в баньках до утра гудишь, а сейчас и одиннадцати нет. Приходи, и жену с собой бери, я угощаю.
Володя посмотрел на Аллу, но она отрицательно покачала головой:
– Нет, я устала и пойду спать, а ты иди, если хочешь.
– Хорошо, – сказал Володя, почувствовав, что жена явно не настроена заниматься любовью. К тому же наладить хорошие отношения с председателем колхоза никогда не помешает.

Егор Кузьмич действительно скверно себя чувствовал. Эта поездка напомнила ему события тридцатилетней давности, когда на Украине погибла его первая жена. В Заречном вновь проснулась ненависть к фашистам и отвращение к немецкому языку. Он вспомнил, с каким трудом ему удалось уйти добровольцем на фронт, и с какой злобой он там сражался. Вспомнил он и чистенькие деревни Германии, и аккуратные городки, в каждом из которых обязательно были хорошо оборудованный стадион, пляж с туалетами и какими-то кабинками непонятного назначения. Потом ему объяснили, что эти кабинки служили для переодевания. Все указывало на спокойную и благополучную жизнь, гораздо более удобную и богатую, чем в Советском Союзе. Это вызывало еще большую ненависть, но вернувшись с фронта, Заречный постепенно забыл военные впечатления. Теперь же, вновь оказавшись в Германии, он увидел, что здесь можно без всякой очереди купить и продукты, и одежду, и бытовую электронику. Но больше всего Заречного раздражали полицейские в форменных касках и с дубинками. Они напоминали ему эсэсовцев.
– Да это совсем другие люди, Егор Кузьмич, – пытался успокоить его Володя, – посчитайте, сколько лет прошло.
– Может, и прошло, но мне все равно хочется их задушить. Я видел, как продавцы ухмылялись, когда показывали нам свои товары. Старик наверняка воевал против нас во время войны, сам подумай, где еще он мог выучить русский. Я в этой стране спать не могу, мне все время кошмары снятся. А днем, когда вижу, как они живут, становится еще хуже. Они ведь проиграли войну, и у них в магазинах по пять сортов колбасы, а у нас?.. Лучше бы я сюда не приезжал.
– Да бросьте вы, Егор Кузьмич. Давайте лучше выпьем, – сказал Володя.
Заречный не отказывался, и через некоторое время, практически в одиночку, опустошил вторую бутылку. Изрядно захмелев, он спросил:
– Ты знаешь, кто первый поднял знамя над Рейхстагом?
– Конечно, знаю, Егоров и Кантария, – ответил Володя.
– Егоров и Кантария, – передразнил Заречный.
– А кто же?
– Я с Ашотом Мирзояном. И было это не знамя, а красное полотнище на палке, потому что мы очень спешили. Ведь к Рейхстагу в любой момент могли пробиться другие наши подразделения. – Заречный открыл третью бутылку, налил себе полный стакан и залпом его осушил.
– Мы охраняли Рейхстаг от своих, потому что сами хотели получить награды, но на следующий день приехали особисты и сорвали наше полотнище, а когда мы начали протестовать, один из них сказал, что это приказ Главнокомандующего. Жуков велел найти двух молодых ребят, представителей двух великих народов – русского и грузина, чтобы те все сделали, как положено. Хохол с армянином для этой цели не подходили. Потом прибыли военные операторы и стали совещаться, как лучше заснять историческое водружение знамени.

Володя с интересом смотрел на Заречного. Теперь, спустя столько лет, многие участники войны хвастали, что чуть ли не в одиночку выиграли Курскую битву или Сталинградское сражение, но рассказ этого человека казался ему весьма правдоподобным. И если он действительно не врал, то ему должно было быть очень обидно.
– А почему вы не взяли настоящее знамя? – спросил Володя.
– Потому что мы не знали, где оно находится. За его утерю все подразделение расформировывали, а командира расстреливали, поэтому он всегда держал знамя рядом.
– Где же он был, когда вы подошли к Рейхстагу?
– Черт его знает.
– А почему вы раньше об этом ничего не говорили?
– Жить хотел.
«Да, – подумал Володя, – его запросто могли обвинить в клевете и отдать под трибунал. Конечно, теперь к председателю передового колхоза, участнику парада Победы и орденоносцу проявят снисхождение и сочтут его рассказы пьяным хвастовством».
– Не могу я больше находиться в Германии, боюсь, уйду в штопор и набью кому-нибудь морду, – сказал Заречный, провожая Володю.
На следующий день старший группы сказал, что Егор Кузьмич заболел, и его отправили домой. Этот факт еще больше убедил Володю в правдивости рассказа Егора Кузьмича. Ведь в официальной версии действительно было очень много подозрительных совпадений. Количество людей, водрузивших знамя, их национальность и то, что съемочная группа со всем очень непростым оборудованием оказалась в нужный момент в нужном месте.
Володя не испытывал ненависти к немцам. Наоборот, видя их чистенькие городки и аккуратные постройки, думал, что Петр Великий недаром приглашал их в Россию. Народ и на самом деле талантливый.

После очередной экскурсии Муханов спросил гида, где находится недорогой пивной бар. Тот ответил, что может показать им одно интересное местечко, в которое как раз сегодня собирался пойти со своей девушкой. Там будет проходить осенний пивной фестиваль.
Володя обрадовался. Немецкого он не знал, и даже если бы ему все подробно объяснили, легко мог бы заблудиться.
Бар находился недалеко от гостиницы и выглядел очень скромно. Внутри стояло несколько длинных столов человек на двадцать каждый, рядом лавки, а в углу была площадка для музыкантов. Там уже расположились баянист, певец и барабанщик. Экскурсовод огляделся, но, не увидев своей девушки, предложил Мухановым сесть рядом. Вскоре подошла официантка и спросила, что они будут заказывать. Они жестами показали на кружку пива и сосиски. Официантка задала еще какой-то вопрос, но Володя разобрал только слово «пиво», а их экскурсовод пояснил, что оно здесь нескольких сортов. Темное, светлое и золотистое, причем каждый сорт может быть разных видов. В Москве Володя редко ходил в бары, но хорошо знал, что там выбора не было. Всем давали одно и то же – пиво бочковое, разбавленное. Подумав, он сказал гиду:
– Закажи на свой вкус.
– Возьмите одну кружку темного, а одну светлого, выпейте по половине и поменяетесь, – предложил тот.

Мухановы так и сделали. Пока музыканты настраивались, экскурсовод закончил первую кружку и заказал еще, а сосед напротив спросил у Мухановых, как им нравится немецкое пиво. Гид перевел. Володя ответил, что пиво им очень нравится, но они с одной кружкой планируют просидеть целый вечер, потому что денег на другую может и не хватить. Им же еще хочется посмотреть, как в барах люди поют песни и стучат кружками. Сосед Володи по его жестам все прекрасно понял, засмеялся и что-то сказал экскурсоводу, а тот перевел:
– Не беспокойтесь, заказывайте, этот парень заплатит. Я его знаю, он за вечер не напрягаясь выпивает кружек семь-восемь.
– Так это же семь литров! – удивился Володя.
– Он член элитного клуба любителей пива, а туда принимают только тех, кто выпьет двенадцать.
– За какое время?
– Специально время никто не ограничивает, но в полночь бар закрывается.
– Я, наверное, и эту кружку допить не сумею, – сказала Алла.
– Не беспокойся, я тебе помогу. Такого вкусного пива я еще не пробовал, – успокоил ее Володя.
– Попробуй еще золотистое, – предложил переводчик, и Володя кивнул.

Вскоре музыканты, приплясывая, пошли между рядами, приглашая всех посетителей следовать за ними. Сосед, угостивший Мухановых, взял Аллу за руку и повел за собой. Володе ничего не оставалось, как присоединиться. Вся процессия вытанцевала на улицу и, ведомая музыкантами, стала медленно продвигаться вдоль здания. Видно было, что участники хорошо знали маршрут, потому что, обойдя вокруг газетного киоска, повернули обратно. В этот момент Володя увидел своих сотрудников.
Слизняковы ухитрились выторговать в каком-то магазине большой ковер по сходной цене. Автобусы в это время ходили редко, а счастливые обладатели ковра не знали ни языка, ни маршрутов, и боясь, что их завезут неизвестно куда, тащили ковер на себе. Столкнувшись с Мухановыми, они остановились.
– Что вы здесь делаете? – спросил Слизняков-муж.
– Пьем пиво и танцуем, – ответил Володя, – разве не видно?
Слизняковы перевели взгляд на гида. Тот кивнул и вместе со всеми, пританцовывая, направился обратно в бар.
В тот же день Володю и Аллу вызвал старший группы и подробно расспросил, что они делали в пивной, кто там был, с кем они успели познакомиться, о чем говорили и почему не пошли отовариваться вместе с остальными членами группы. Володя ответил, что давно хотел попробовать немецкое пиво и вчера специально для этого пошел с женой в самый дешевый бар. Кстати, каждый из трех сортов пива, которые он вчера пил, гораздо лучше Жигулевского. К тому же он видел, как немцы, подвыпив, стучат кружками по столу. У него это вызвало неприятные ассоциации, и хорошо, что при этом не было Заречного, иначе в баре началась бы потасовка. Но, в общем, немцы оказались нормальными людьми. Они также любят встречаться со своими друзьями, петь и танцевать, только пьют не водку, а пиво, и войну начали потому, что были обмануты гитлеровской пропагандой.

Услышав эти часто повторяемые советской прессой слова, руководитель решил, что над ним издеваются, и внимательно посмотрел на Володю, но Муханов ответил ему открытым взглядом положительного героя советских кинофильмов. Поняв, что дальнейшие расспросы бесполезны, старший закончил беседу и пошел к Слизняковым. Похвалив их за проявленную бдительность, он заверил, что Мухановы ничего противозаконного не делали.

X

Когда Фима с женой приехал из Минска в Москву, время у него было расписано чуть ли не по минутам, но Борис заранее договорился с ним о встрече. Сначала Рая хотела устроить обед у себя, но узнав, что Борин кузен оформляет документы на выезд, передумала. До сих пор она не общалась с отъезжающими, а родители при ней никогда эту тему не обсуждали. Ей было интересно поговорить с будущими эмигрантами.
Среди родственников, собравшихся за столом, Рая с Борей оказались белыми воронами. Все остальные либо готовились к отъезду, либо были в подаче, либо уже получили разрешение. Ни у кого этот процесс не проходил гладко, и Зоя, жена Фимы, рассказала, как он брал на работе характеристику для ОВИРа. Его начальник, узнав о том, что Фима эмигрирует, пытался уволить его по собственному желанию. В противном случае он угрожал подать на Фиму в суд за сексуальные домогательства к лаборантке. В колхозе Фима якобы не давал ей прохода своими приставаниями. Фима, естественно, все отрицал, но положение было критическое, ведь если бы его выгнали с работы, то существовать им было бы не на что. И Зоя решила пойти ва-банк. Она приехала к мужу на работу, как фурия ворвалась в кабинет начальника и, размахивая перед его носом какой-то бумажкой, стала кричать, что Фима – импотент, и она была бы рада, если бы он попробовал внебрачные связи, но в их вонючем НИИ нет ни одной приличной девки. А эта коряга с обезьяньей мордой, которая хвастает своими успехами, – набитая дура, а вдобавок ко всему еще и слепая, потому что при наличии даже одного глаза, посмотрев на себя в зеркало, она бы убедилась, что с ее рожей невозможно соблазнить даже пьяного тинейджера.
Монолог этот исполнялся в кабинете начальника при закрытых дверях, а Фима охранял место действия от появления ненужных свидетелей. Зоя же закончила угрозы тем, что пообещала подать на НИИ в суд за клевету и сообщить об этом иностранным корреспондентам.
Насколько ее рассказ соответствовал действительности, никто не знал, но по необычно тихому поведению двоюродного брата Боря допускал, что роман Фимы с лаборанткой вполне мог иметь место, а за ним наверняка последовали разбирательство дома и скандал в НИИ. Как бы там ни было, Фиму оставили на работе, а родственники приукрашивали эту историю, добавляя к ней все новые и новые детали. В НИИ Фима сделался самым популярным человеком, но геройствовать ему довелось недолго, потому что через два месяца он получил разрешение на выезд.
Затем Зоин брат рассказал, как его не приняли в аспирантуру, даже не пытаясь замаскировать причину. Он сдал экзамены по специальности и по английскому, а перед экзаменом по марксистко-ленинской философии всех соискателей предупредили, что получившие тройку зачислены не будут. Тройку получил только он, Семен Иосифович Альтшуллер. Это при том, что он окончил физфак МГУ с отличием, а его работы уже публиковались в авторитетном международном журнале, и одна из них получила поощрительную премию.
Рая подумала, что эти отъезжанты совсем не похожи на жуликов и аферистов, какими их изображала советская пресса. Им, конечно, далеко до аристократов, но все они люди талантливые, а Зоя вообще могла бы играть Вассу Железнову без грима и репетиций. Под их влиянием Боря наверняка возобновит свои разговоры об эмиграции, и теперь ей будет гораздо труднее, ведь уезжают его ближайшие родственники, которых он очень любит.
* * *
Когда Борис приехал в Минск провожать своего двоюродного брата, Фиме было не до него. Говорили они урывками, и Фима все время отвлекался на более срочные дела. Только перед самым таможенным досмотром он сказал:
– Не выдумывай себе отговорки, плюнь на все и езжай.
– Я бы и сейчас плюнул, да Рая боится отцу карьеру испортить. Она его очень любит, а этот краснопузый слышать не хочет об отъезде. Он работает на военном предприятии с каким-то сверхсекретным допуском.
– Если ты ее убедишь, то он поедет за ней вместе со своим красным пузом. А допуск для юриста – это чушь собачья, он же не инженер, ничего в технике не понимает и никаких государственных тайн выдать не может.
– Кому ты это докажешь?
– Никому и не надо доказывать, действуй. Под лежачий камень, сам знаешь, а невесту твою легко можно расколоть. Я видел, как у нее глазки горели, когда мы говорили об Италии. Она сопротивляется только для вида, это в женской натуре, поверь мне, – он обнял брата, пожал ему руку и вместе с женой пошел на досмотр.
Таможенники трясли его почти час, а после того как он с большим трудом опять сложил все вещи в чемодан, бригадир сказал, что его золотое кольцо-печатка весит больше чем положено, и его надо выбросить.
– Выбросить? – переспросил Фима.
– Да, – подтвердил бригадир, услужливо подставляя корзину.
Фима посмотрел на провожающих, нашел глазами Борю, крикнул ему: «Лови!» и, бросив кольцо, пошел на посадку. Таможенники не решились его остановить. От него исходила такая злоба, что казалось, он прямо сейчас может выйти на ринг и набить морду чемпиону мира по борьбе без правил.





Вернувшись из Белоруссии, Борис опять заговорил с Раей об отъезде, но она находила миллион причин, по которым сейчас этого делать нельзя. Оба понимали, что это отговорки, но сильно настаивать Борис не хотел. Каждый раз, когда затрагивалась эта тема, настроение у Раи портилось, а его сиюминутные плотские желания всегда оказывались важнее глобальных жизненных задач. Правда, после писем от Фимы с рассказами о путешествиях по Италии и Австрии он вновь начинал теребить невесту, и однажды решился-таки поставить вопрос ребром. Ответ оказался неутешительным, и Борис воспринял это как разрыв, но на следующий день Рая, как ни в чем не бывало, стала обсуждать с ним подготовку к свадьбе, до которой оставалось совсем немного.
А вечером позвонил Фима. Он сказал, что находится в Нью-Йорке, и здесь за небольшую плату можно сделать вызов.
– Я пока не знаю на кого, – ответил Борис, – в данный момент мне нужно три вызова.
– Зачем?
– Один на меня с родителями, другой на меня с родителями и Раей, а третий на всю компанию.
– Это слишком дорогое удовольствие, – возразил Фима, – ты реши, кто едет, и скажи мне, потому что скоро я уже буду в Миннеаполисе, а там специалистов по изготовлению документов нет.

На следующий день Боря пошел к Поланским. Дверь ему открыл Лев Абрамович.
– Мне надо с вами поговорить, – сказал Борис.
– Проходи.
В гостиной были Нина Михайловна и Рая. Поланский, указав на стул, сказал:
– Садись, рассказывай.
– Вы, наверное, знаете, что мой двоюродный брат уехал в Америку.
– Да.
– Я собираюсь последовать за ним.
– А зачем же ты свадьбу затеял?
– Чтобы взять с собой Раю.
– Нет. Моя дочь останется здесь, и если ты ее любишь, то должен дать мне слово, что мысль об отъезде выкинешь из головы.
– Конечно, люблю, но именно поэтому и хочу увезти ее из этой антисемитской страны.
– Антисемитизм есть везде, и в твоей любимой Америке его не меньше.
– Тут он государственный. Ведь вы, наверное, знаете, что именно Советский Союз спровоцировал шестидневную войну, а когда Израиль разгромил армии восьми арабских стран, и русские люди заговорили о евреях с уважением, советская пропаганда сделала все, чтобы изменить это уважение на ненависть.
– Я не буду с тобой спорить, хочешь ехать – езжай, но без Раи.
– Ваша дочь взрослый человек, и сама решит, что делать. Запретить вы ей ничего не можете. Если она захочет...
– Не захочет! – оборвал его Поланский. Еще секунда, и он, наверное, прогнал бы Бориса, но Нина Михайловна схватила его за руку и утащила в соседнюю комнату. Боря не ожидал от нее ни такой решимости, ни такой физической силы.

Рая, бледная и осунувшаяся, сидела молча, и только когда родители вышли, прошептала:
– Согласись с моим папой, Боря. Посмотри, как он переживает. Если мы уедем, его выгонят с работы. Что он будет делать?
– Поедет с нами.
– Никуда он не поедет, – сказала Рая дрожащим голосом.
– За тобой – поедет.
– У него же допуск, его не выпустят.
– Он юрист, и никаких секретов не знает.
– Кого это интересует?
– В ОВИРе же не круглые идиоты, – сказал Боря и попытался ее обнять, но она отодвинулась.
В этот момент вошли Поланские. Нине Михайловне с трудом удалось убедить мужа, что свадьбу отменять поздно. Приглашения разосланы, ресторан заказан, деньги уплачены. И ладно бы только деньги, но позор-то какой! Как они будут выглядеть перед друзьями и родственниками, если свадьба расстроится? Пусть уж Рая выйдет замуж, а если брак окажется неудачным, развестись она всегда успеет. Нужно только сказать, чтобы молодожены повременили с детьми. Лев Абрамович, скрипя зубами, согласился. Войдя в гостиную, он угрюмо посмотрел на Бориса и сказал:
– Я надеюсь, ты достаточно трезвомыслящий человек, и понимаешь, что сказочки об Америке – сплошное вранье, при желании здесь тоже можно многого добиться, надо только захотеть. И, если вы женитесь, я помогу тебе устроиться на другую работу. Рая ехать никуда не может, потому что тогда у нас будут большие неприятности.
– А если она останется, то ее собственная жизнь будет одной большой неприятностью.
– Ты можешь предсказывать будущее?
– Нет, но я хорошо знаю прошлое, и не хочу испытывать то, что пришлось испытать моим родителям. Да и вам, кстати, тоже.
– Ты внутренний эмигрант, и я не желаю, чтобы ты стал членом моей семьи.

Боря пожал плечами.
– Ну, так и иди отсюда!
– Папа, папа! – закричала Рая. Она схватила Бориса, а Нина Михайловна опять утащила мужа в соседнюю комнату. Когда родители вышли, Рая заплакала.
– Я беременна, – сквозь слезы сказала она.
Борис замер. В прошлый раз она сказала это, ломая комедию перед своим отцом, а теперь...
– Ты не ошибаешься? – спросил он.
– Я несколько раз делала тест.
– Значит, у меня будет сын?
– Или дочь.
– Сын, – уверенно повторил он, и в нем стала подниматься волна какого-то необъяснимого тепла. Он испытал гордость, узнав, что эта красивая женщина носит его ребенка. Он опередил обоих своих друзей. Саша, правда, женат не был, но Володя в общей сложности был женат восемь лет на двух женщинах – и у него еще не было ни одного наследника, а он не успел жениться, и пожалуйста. Борис почему-то забыл Мишу Ларионова, у которого была всего одна жена и двое детей. Точно так же он забыл, что всего минуту назад хотел уйти из этого дома. Он обнял Раю и начал ее целовать, а когда в комнату вошли Поланские, сказал:
– Мы с Раей решили свадьбу не отменять. Я остаюсь.

XI
Лена недовольно запищала в своей кроватке, это был верный признак того, что пора менять пеленки. Борис встал, не включая свет, переодел ее, бережно положил обратно, вынес мокрые пеленки в ванну и, вернувшись, посмотрел на жену. Рая продолжала безмятежно спать, и он подумал, что если материнский инстинкт и существует, то природа по ошибке наделила им его. Он слышал каждый Ленкин шорох и вставал по первому ее требованию. Рая же ночью никогда не просыпалась, а утром, сладко потягиваясь, говорила, что родила идеального ребенка, который дает ей возможность отдохнуть. Отдыхала она основательно, и даже днем Ленке иногда приходилось требовательным криком напоминать, что пришло время кормления.
Рая вообще очень умело пользовалась статусом кормящей матери.

Когда Ленке было два месяца, она взяла ее с собой на экзамен по политэкономии. Соученики хотели пропустить ее без очереди, но она специально подождала, пока профессор, вечно хмурый старик, вышел в туалет. Когда он возвращался, она театрально поцеловала дочь и передала ее Борису.
– Это ваш ребенок? – спросил профессор, – и на лице его появилось подобие улыбки.
– Да, это Елена Борисовна. Мне скоро надо будет ее кормить, и если вы не возражаете, я бы хотела ответить без подготовки.
Профессор пропустил Раю вперед и кивнул на стол, где были разложены билеты.
– Пятнадцатый, – сказала она, – научное обоснование ускорения развития народного хозяйства в переходный период от социализма к коммунизму.
В этот момент из коридора раздался детский плач. Рая обеспокоенно посмотрела на дверь.
– Я думаю, вы подготовились к экзамену, – сказал профессор, – и если согласны на четверку, я могу отпустить вас к Елене Борисовне.
– Согласна.
Профессор поставил отметку и протянул зачетку Рае.
– Большое спасибо, вы даже не представляете, как вы меня выручили.
– Представляю, – возразил он, и на его лице опять появилось подобие улыбки. Казалось, он прекрасно понимал, что плач Елены Борисовны был записан на пленку, а когда Рая вошла в аудиторию и прочла вопрос, ее муж включил портативный магнитофон на полную громкость.

* * *
Борис перевел взгляд с жены на дочь и улыбнулся. Лена улыбнулась в ответ. А может быть, ему это только показалось. Хотя чего же ей не улыбаться? Наверное, ей снятся цветные игрушки, и она отдыхает перед тем, как начать новый день своей пока еще беззаботной жизни. Ей не надо вставать по звонку и спешить на работу, не надо думать о том, сколько осталось до семи утра, и успеет ли она еще хоть немного поспать. Вот он думает, и, чтобы не волноваться понапрасну, уже давно ставит будильник циферблатом к стенке.
После появления дочери день его начинался с того, что он ходил на молочную кухню за детским питанием, затем полусонный уезжал на работу, по дороге домой иногда выстаивал очередь за продуктами, а вернувшись, стирал пеленки и убирал квартиру. Особенно его изводила уборка дома. Жена и теща были помешаны на чистоте. Они считали, что все болезни от грязи, и эксплуатировали его бесплатный труд. Рая, правда, утверждала, что его труд вовсе не бесплатный, и найдется много желающих получать за этот труд то, что получает он. Наверное, так оно и было, но Боря в отчаянии видел, что ничего не успевает. Он почти забросил занятия спортом, а его организм требовал физической нагрузки, и чтобы хоть как-то поддерживать форму, он иногда бегал по утрам и занимался с чучелом. Правда, чучело было воображаемым, потому что настоящее ставить было некуда. Бегал же он, только если после очередной смены пеленок ему не удавалось заснуть. Почувствовав, что сегодня будет именно такой день, он встал, надел тренировочный костюм и вышел на улицу. Холодный утренний воздух взбодрил его, он наскоро размялся и побежал. Ноги сами несли его по знакомым дорожкам парка, а мысли также по знакомым маршрутам неслись, перескакивая с одной на другую.

Он не представлял себе, как люди имеют по нескольку детей. Как его собственные родители смогли воспитать его без бабушек и дедушек, без горячей воды и центрального отопления. Его мама работала в поликлинике и на «скорой», а инвалид-отец, вдобавок к функциям домработницы, раз в неделю ездил за продуктовыми заказами для ветеранов войны. Родители получили квартиру, только когда ему исполнилось пять лет, и основные трудности были уже позади. До этого они жили в доме, где нужно было топить печку, а воду носить ведрами из колодца.
А у него есть все, и теща в придачу. Правда, за помощь она пьет его кровь, но тут уж ничего не поделаешь, другой платы она не принимает. И ладно бы только это, а то из-за своих глупых предрассудков она не позволила ему договориться с бабой Нюрой, хотя та явно предлагала свои услуги. Встретив как-то Бориса, баба Нюра спросила, скоро ли Рая собирается рожать.
– Если вы будете сидеть с моим ребенком, я уговорю ее сделать это прямо завтра, – ответил он.
Боря рассчитывал, что жена и теща ухватятся за предложение бабы Нюры, но Нина Михайловна безапелляционно заявила, что по народным приметам ничего нельзя делать заранее, и потребовала, чтобы Борис до рождения ребенка ни с кем не договаривался. Ни Лев Абрамович, ни Рая не хотели с ней спорить, и в течение нескольких дней он сражался один, но силы были слишком неравны, и битву он проиграл. Несмотря на то, что товарищи Нины Михайловны по партии называли религию опиумом для народа, а приметы – пережитками капитализма, она сама ни за что не хотела эти пережитки нарушать. В конце концов, Боря сдался и, встретив Муханова, пожаловался ему на упрямство тещи.
– Но ведь Рая только на пятом месяце, – сказал тот, – все равно договариваться еще рано.
– Ничего не рано, бабу Нюру могут увести в любой момент.
– Неужели она такая незаменимая?
– Конечно, родители всех ее предыдущих воспитанников отзывались о ней только в превосходной степени.
– Даже те, которые живут на втором этаже? – спросил Володя, вспомнив, как его друг познакомился с нянькой.
– Те особенно.
– Ладно, не расстраивайся, все еще может измениться.

Что-то Боре не понравилось в интонации друга, и он уже жалел, что поделился с ним своими неприятностями. В последнее время ребята виделись редко, и он только сейчас вспомнил, что жена Муханова тоже беременна, и значит, Володя его прямой конкурент, а уж он-то не посмотрит ни какие приметы, и после таких рекомендаций наверняка захочет заполучить бабу Нюру.
Несколько дней Боря искал предлог, чтобы зайти к бабе Нюре, но, не придумав ничего лучшего, взял дефицитные продукты и позвонил в ее дверь. Она предложила ему чаю и стала рассказывать про своих внуков. Он внимательно слушал, а потом сказал, что принес ей продукты из заказа. Сама она была очень непривередлива и могла ограничиться малым, но ей наверняка доставляло удовольствие баловать внуков и белой рыбой, и красной икрой.
– Я не могу это принять, Боря, – покачала она головой, – я уже обещала Володе сидеть с его ребенком.
– Что же вы меня не подождали?! – в отчаянии воскликнул он.
– Я ждала, – ответила она, – но ты мне так ничего и не ответил. Наверное, твои женщины были против.
– Это теща, она боялась договариваться о чем бы то ни было до рождения. Говорила, что это плохая примета.
– Может, она и права, кто знает.
– Э-эх, – только и сказал Боря. По собственной глупости он потерял самую лучшую няньку в округе. Сначала не смог переубедить тещу, затем растрепал все Муханову, а, в довершение всего, несколько дней раздумывал над сакральным вопросом, что делать.

* * *
Когда Борис сказал Старкову, что опять собирается в аспирантуру, тот предложил прогуляться по коридору. Убедившись, что их никто не слышит, заведующий лабораторией сказал:
– Боря, ты, наверное, знаешь, что сейчас представителям твоей национальности особенно трудно устроиться на работу.
– В этом плане ничего не изменилось с царских времен, – ответил Коган.
– Изменилось. Официально в нашей стране все народы равны, но поскольку теперь евреям разрешили эмигрировать, в отношении них существует правило трех «не»: не принимать, не увольнять, не повышать. Я пытался сделать тебя руководителем группы и почти уломал нашего общего друга Тураева, но вчера Рудик Брускин попросил характеристику в ОВИР.
– Не может быть!
– Не прикидывайся, Боря, вы же с ним друзья, и он наверняка тебя предупредил, но это неважно. Важно то, что теперь в руках товарища Тураева очень сильный козырь, и он непременно им воспользуется. Я предлагаю тебе переждать, а как только все уляжется, помогу поступить в аспирантуру.
– Я уже и так пропустил туда всех желающих.
– Раньше ты сам не особенно рвался, а после того, как ты начал учить английский, я вообще решил, что ты собираешься уезжать.
– Спасибо за идею, я подумаю, – сказал Борис.





Вечером он все рассказал Рае, она поделилась с отцом, и Лев Абрамович обещал что-нибудь придумать, а пока он предложил им отдохнуть в Одессе. Там всего несколько лет назад благодаря его инициативе завод построил ведомственный дом отдыха.
Ему удалось добиться разрешения на строительство в горсовете и одержать сложную дипломатическую победу над своими недоброжелателями в Министерстве. Он гордился этим не меньше, чем выигранными делами. На него писали анонимки, обвиняя в некомпетентности и воровстве. Некоторые говорили, что Поланский ничего не понимает в строительстве, что он выбрал место на краю обрыва и подвергает опасности жизнь сотен отдыхающих. В результате была создана межведомственная комиссия, которая для изучения дела выехала в Одессу. Когда директор одного из уральских заводов увидел место будущего санатория, он сказал Поланскому:
– Слушай, старик, продай мне право на строительство. Вы, москвичи, и так можете поехать куда угодно, а для сибиряков отдых в Одессе – это как путешествие в рай. Тебе лично я гарантирую персональный люкс на весь сезон, а если ты сам не сможешь отдыхать, то пришлешь сюда родственников. Давай прямо сейчас заключим договор, ты же юрист и знаешь, как это делается.
– Нет, старик, – в тон ему возразил Лев Абрамович, – у тебя денег не хватит. Мой дом отдыха будет приносить заводу такую прибыль, которая тебе и не снилась.
– Ну, мне-то ты сказки не рассказывай, я знаю, что рентабельностью здесь и не пахнет.
– Если путевками награждать победителей соревнования, окупится все что угодно. Представляешь, как это повысит производительность труда.
Директор посмотрел на собеседника, но, не заметив даже тени улыбки на его лице, только махнул рукой и сказал:
– Эх, ты, святая простота.

Но Поланский оказался прав. Всего десять лет спустя, когда империя зла начала разрушаться, и завод потерял государственные заказы, профсоюзное начальство стало продавать путевки в дом отдыха новым русским, и это сильно поправило пошатнувшийся бюджет завода.
Борис с Раей прекрасно провели время, а когда вернулись, Рая первым делом захотела обнять дочку.
– Леночка, иди ко мне, – сказала она.
Но Леночка идти к ней не хотела. Вместо этого она отступила назад, поближе к бабушке.
– Не бойся, Леночка, это твои родители, – сказала Нина Михайловна. – Ну, скажи, где мама?
– Вон, – ответила Лена, указывая на Раю пальчиком и еще дальше отходя от нее.
– Правильно, а где папа?
– Вон, – сказала Лена, прижимаясь к бабушке.
Нина Михайловна была удивлена. Она, конечно, искренно считала, что дочь с зятем уделяют недостаточно внимания внучке, и неоднократно напоминала им об этом, но никак не ожидала, что за месяц Лена так от них отвыкнет. Рая расплакалась и сказала, что она больше никуда без Лены не поедет. Не нужно ей никакого отпуска, если после него родная дочь ее не узнает. И целый год, до следующего лета, она держала свое слово.
Осенью из техникума ушел на пенсию преподаватель электроники, и Поланский спросил Борю, не хочет ли он занять эту вакансию. Зарплата там не меньше чем в НИИ, а с увеличением стажа она повышается автоматически, и если Борю привлекает педагогическая карьера, то Лев Абрамович может поговорить с директором техникума. Они давно знают друг друга, потому что завод часто оказывает техникуму шефскую помощь и трудоустраивает почти всех его выпускников.
Боря написал заявление, заполнил необходимые документы, прошел собеседование, и его приняли на работу. Начать свою деятельность он должен был на колхозном поле, собирая картофель со своими подопечными.

XII
Володя пригласил ребят в Ленком на «Юнону и Авось», а сразу же после спектакля вместо кафе позвал к себе.
– У тебя новости? – спросил Борис.
– Да.
– Какие?
– Приедем ко мне, узнаешь.
– А по дороге ты сказать не можешь?
– Нет, боюсь спугнуть.
У Муханова дома ребята сразу же обратили внимание, что Володя обращается к своей жене неестественно нежно. Борис покосился на ее живот. Она перехватила его взгляд и сказала:
– Не смотри ты на меня как школьник, я действительно беременна.
– А вы с бабой Нюрой говорили?
– Конечно, она даже обрадовалась, сказала, что завершает свою карьеру, поэтому каждый мой ребенок будет для нее дополнительным стимулом.
– И много ты собираешься рожать?
– Еще по крайней мере двоих. Я считаю, что в нормальной семье должно быть три ребенка.
– Смелая женщина, – сказал Боря.
– Это не смелость, а необходимость. Для того чтобы население страны хоть немного увеличивалось, в каждой семье должно быть в среднем трое детей. Недаром говорят, что Бог троицу любит.
Боря и сам хотел второго ребенка, и беременность Аллы возбудила в нем долго дремавшую зависть. Его другу не надо было вставать ни свет ни заря, чтобы отводить сына в детский сад, а с работы мчаться сломя голову, чтобы вовремя его забрать, думая при этом, как втиснуться в переполненный автобус. Володя будет продолжать жить так, как будто у него ничего не изменилось, только появится еще одна маленькая живая игрушка. Баба Нюра будет кормить его детей, выводить их на прогулку, иногда даже стирать пеленки, а он так и будет играть в самодеятельном театре и, не переламываясь на работе, получать зарплату инструктора. Он может быть уверен, что его чада будут вымыты, накормлены и ухожены.

Мухановы накрыли стол, и ребята выпили за будущее прибавление семейства. Потом Володя стал изображать своих сотрудников, а Саша рассказал о том, как он собирается в очередной раз переделать машину.
– Мог бы свою Антилопу гнуть в другое время, – заметил Борис, – а то мы из-за тебя добирались на автобусе.
– Не ворчи, лучше скажи, что у тебя нового.
– Ничего, – ответил Коган, – машину я не переделываю, ребенка не рожаю, а встречаясь с бабой Нюрой, смотрю на нее, как на любимую девушку, которая по моей глупости вышла замуж за другого. Теперь же к этому чувству добавится горечь из-за того, что скоро она будет воспитывать второго ребенка моего счастливого соперника. Новость это или нет?
– Нет, – сказал Володя, – это уже давно не новость, ее даже и вспоминать не стоит.
– Ребята, уже поздно, – перебил Саша, зная что для них это больная тема, – нам пора домой.
– Да, – согласился Борис.
На автобусной остановке они увидели Горюнова.
– Здравствуйте, Василий Николаевич! – обрадовался Коган.
– Привет, остряк из Риги, ты здорово изменился. Похудал, возмудел. Ну, рассказывай, как жизнь.
– Прекрасно, Василий Николаевич. Теперь я ваш коллега, работаю в техникуме, воспитываю молодое поколение.
– А в личной жизни?
– Я женился.
– Молодец, поздравляю.
– Спасибо, но с поздравлениями вы немного опоздали, у меня уже дочь невеста.
– Надо же, как быстро время летит. Ты бы хоть меня с ней познакомил.
– Вы ее видели в парке вместе с моей женой и даже хотели их обеих написать.
– Так это была твоя жена! Я ее прекрасно помню.
– Она вас тоже.
* * *
Случилось это, когда Лене было три месяца. Рая пошла с ней в парк, села на скамейку и, подождав, пока дочь заснула, стала читать, изредка поглядывая на коляску. Книга увлекла ее, и она вспомнила о кормлении, только когда услышала детский писк. Обычно к этому времени Лена, уже получившая положенную ей порцию материнского молока, блаженно спала в своей кроватке. Расписание соблюдалось очень строго, потому что когда Рая опаздывала, дочь поднимала громкий крик. Вот и сейчас Лена уже начала выражать недовольство во всю силу своих маленьких легких. Рая посмотрела вокруг. На противоположном берегу пруда какой-то художник писал с натуры. Она повернулась к нему спиной и приложила Лену к груди. Лена сразу же успокоилась, и ее личико выразило блаженство. В минуты кормления Рая чувствовала свою неразрывную связь с этим маленьким, беспомощным существом. Это была ее плоть и кровь и она, улыбаясь, следила за дочерью. Кормление доставляло ей физическое удовольствие и, как утверждали врачи, было очень полезно для ребенка. Рая хотела кормить грудью до тех пор, пока у нее будет молоко. Летом это было просто, осенью же она собиралась договориться с кем-нибудь из подруг, чтобы ей писали лекции под копирку. Ведь ей, как кормящей матери, должны были разрешить свободное посещение занятий. Рая оторвала взгляд от дочери и увидела художника, который стоял рядом и смотрел на нее как завороженный.
– Нравится? – спросила она, ничуть не смутившись.
– Да, очень. Вы не могли бы мне позировать?
– Нет, у меня муж ревнивый.
– Я его упрошу.
– Говорите шепотом, вы разбудите мою дочь.
– Дайте мне свой телефон, и я вообще замолчу, – прошептал он.
– Не дам.
– Я вас умоляю. Вы даже не представляете себе, как будете выглядеть на полотне. Это же готовый шедевр. Материнство в чистом виде. Мне не придется ничего выдумывать. Вы так смотрели на ребенка, что это нужно запечатлеть.
– Нет.
– Если вы все-таки надумаете, позвоните, – сказал мужчина и сунул ей в руки клочок бумаги со своим телефоном.
Вечером Рая рассказала о своей встрече Борису.
– Ты хоть выяснила, как зовут этого типа? – спросил он.
– Нет, мы там были одни, и я хотела побыстрее выйти на людное место, но если тебя это очень интересует, посмотри в коляске, я, кажется, бросила его телефон туда.
На бумажке было написано имя Горюнова и его телефон.

* * *
– Почему же твоя жена не согласилась? – спросил Василий Николаевич.
– Ваш вид не внушал ей доверия.
– Так ты ей скажи, что я хороший.
– Чем вы можете это доказать?
– Я могу тебя с другом прямо сейчас пригласить на рюмку чая.
– Ну что ж, это весомый аргумент, – заметил Коган.
– Я не пойду, – сказал Саша, – мне завтра надо рано вставать.
– Тогда нам придется чаевничать вдвоем.
Одной рюмкой их чаепитие не ограничилось и, хотя они выпили на брудершафт, Борис никак не мог обратиться к своему бывшему учителю на «ты».
Горюнов рассказал, что недавно в школе сменился директор. Им стал бывший инструктор райкома партии. Преподавать он мог только историю и, вызвав Горюнова в свой кабинет, сказал, что если тот хочет иметь полную ставку, ему придется осваивать новые предметы.
Василий Николаевич догадывался, о чем с ним будут говорить, и заранее подготовился. Он предложил встречный план – увеличить количество уроков рисования, и доказывал, что это необходимо любому человеку. Директор, как и следовало ожидать, не соглашался.
– Вот посмотрите, – сказал Горюнов, протягивая директору листок бумаги. На нем был изображен педсовет, во время которого их коллективу представляли будущего руководителя. За докладчиком недобрым взглядом наблюдала завуч, которая, сидя в ступе, крепко держала в руках помело. В школе все знали, что она рвалась к власти и страшно расстроилась, когда эта власть досталась другому. На второй части карикатуры, которую Василий Николаевич предусмотрительно оставил дома, он изобразил самого директора, прятавшего свои копыта в просторных башмаках, рога – в шляпе, а хвост – в широких штанах. Кроме того, отсутствовал и общий вид аудитории, в которой заседали члены педагогического коллектива, гораздо больше похожие на героев романа Оруэлла «Скотный двор».

Директору очень понравилась та часть рисунка, которую ему показали, и разговор продолжался уже в более доброжелательном тоне. Горюнов сказал, что сейчас заканчивается строительство клуба, и руководство завода могло бы нанять его для росписи стен клуба. Директор позвонил начальнику отдела кадров завода, и вскоре Горюнов был принят на должность штукатура. Он имел право работать в удобное для себя время, и обязан был согласовывать сюжет своих будущих картин с секретарем парторганизации. Встретившись с партийным боссом, он предложил изобразить на стенах «Космическую одиссею», которую хотел написать, как и мастера Возрождения, по сырой штукатурке. Начинаться «Одиссея» должна была с вида Байконура в момент запуска в космос первого человека, а заканчиваться встречей Гагарина в Москве в тот момент, когда какой-то человек, прорвавшись через милицейский кордон, подбежал к машине и вручил первому космонавту цветы.
Этот эпизод неоднократно повторяли по телевизору во время годовщины запуска человека в космос, и многие, наблюдая его, видели, что охрана даже не пыталась остановить восторженного чудака, бежавшего к правительственной машине с огромным букетом. Это был один из немногих моментов в истории, когда гордость граждан за свою страну была настолько сильна, что они прощали правительству все обиды и вместе радовались достижениям. Вася был уверен, что сможет передать это настроение, потому что чудаком, подарившим цветы, был он. Ему было тогда двадцать лет, и сделал он это на спор. Он уговорил милиционера, сдерживавшего толпу, пропустить его к проезжающей машине и подбежал к национальному герою в точно рассчитанный момент. Горюнов собирался изобразить на картине яркий весенний день и радующихся людей. Молодых и старых, мужчин и женщин, слуг народа и их бесправных хозяев.

Выслушав Горюнова, секретарь парторганизации предложил более традиционный сюжет – Первомайскую демонстрацию с членами политбюро на мавзолее, но Вася убедил его, что в таком случае, при изменении состава высшего органа власти надо будет менять действующих лиц картины. Если же кого-то объявят врагом народа, то делать это придется в обязательном порядке и срочно, а поскольку ДК простоит долго, то вероятность исправлений в будущем очень велика. Картины же, написанные на сырой штукатурке, не переписывали даже мастера Возрождения. И Вася рассказал главному коммунисту завода, как папа Павел Третий, сопровождаемый своим церемониймейстером Бьяджо да Чезена, пришел смотреть работу Микеланджело в Сикстинскую капеллу и попросил Бьяджо высказать свое мнение. Церемониймейстер, не любивший художника, сказал, что эти фигуры были бы более уместны в трактире. Микеланджело, узнав об этом, нарисовал папского церемониймейстера в аду среди грешников, а когда тот обратился к папе с жалобой и попросил заставить художника убрать его портрет из ада, понтифик ответил:
«Если бы Микеланджело поместил вас в раю, я мог бы еще что-то сделать, но в аду у меня нет никакой власти».
Выслушав эту историю, секретарь парторганизации махнул рукой, давая Горюнову карт-бланш.

Через полгода Боря решил посмотреть росписи Горюнова. Заехав в ДК, он с удивлением обнаружил, что закончена лишь одна стена. Он спросил у рабочих, где художник. Ему ответили, что несколько месяцев назад Василий Николаевич упал с лестницы, переломал себе все, что только можно, и больше на работе не появлялся.
Борис сразу же поехал к нему. Горюнов передвигался по квартире с палочкой.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он Василия Николаевича, первый раз обратившись к нему на «ты».
– Неважно, – ответил тот.
– Что случилось?
– Заходи, расскажу.
Борис пробыл у своего учителя два часа, а придя домой, застал тестя, который только что вернулся из командировки.
– Боря, мне надо с тобой поговорить, – сказал Лев Абрамович.
– Мне тоже.
Поланский хотел сказать зятю, что во время испытаний нового оборудования получил большую дозу радиации. Она не была смертельной, но значительно ослабляла иммунную систему и повышала вероятность летального исхода даже при легкой болезни. Случилось это не в первый раз, но раньше ни у кого не было счетчика Гейгера, а теперь какой-то ушлый инженер привез с собой несовершенную самоделку и, продемонстрировав ее начальнику полигона, указал на опасность, а тот, чтобы не вызывать панику, не нашел ничего лучшего, как «случайно» уронить капсулу. Все безропотно это проглотили, тем более, что выбора все равно не было: ведь до гостиницы они могли добраться только на специальном автобусе, который приезжал за ними в конце дня. Лев Абрамович хотел рассказать все это зятю, но начал с того, что, как ему казалось, должно было интересовать Бориса гораздо больше.
– Боря, мне уже тяжело водить машину, и я бы хотел оформить ее на тебя.
– Не надо, – ответил Коган.
– Почему?
– Потому что вы свою машину очень любите и будете считать, что я обращаюсь с ней недостаточно хорошо.
– Ты же ездил на Сашиной, а он, наверное, любит свою не меньше.
– Наверное, но мы с ним друзья.
– А с тобой мы родственники.
– Это совсем другое дело, взгляды родственников на жизнь могут сильно отличаться. Я, например, считаю варварством лишать пострадавшего человека денег, которые ему необходимы на лекарства.
Лев Абрамович вопросительно посмотрел на Бориса.
– Вы сделали это с Горюновым.
– Это он тебе сказал?
– Да.
– А он не добавил, что его адвокат потребовал от завода компенсацию, равную его зарплате за десять лет?
– Нет.
– Ну, так я выступил именно против этого, и иск был решен в пользу завода. Судья выяснил, что Горюнов получает по бюллетеню от своей работы, и если он за год не поправится, то получит право на пенсию по инвалидности.
– На пенсию не проживешь.
– По заключению врача, он должен скоро выздороветь.
– У него нарушена координация движений, а для художника это конец карьеры.
– Ему совсем не обязательно быть Рафаэлем.
– У него талант милостью Божьей, а вы отняли у него надежду вернуться к любимому делу. Он даже приличные лекарства купить не в состоянии.

Лев Абрамович подумал, что он сам находится в гораздо более плачевной ситуации, потому что судиться с Министерством обороны не только бесполезно, но и опасно. Его признают абсолютно здоровым, обвинят в разглашении государственной тайны, и могут даже лишить пенсии. Во всяком случае, его недоброжелатели в Министерстве сделают для этого все возможное.
– Я выхлопотал Горюнову бесплатное лечение в заводском санатории в Одессе, и его мать согласилась прекратить иск, – сказал Поланский.
– Да как же ей не согласиться, Вася сейчас не может себя обслуживать, и без матери он вообще бы концы отдал, а денег на приличного адвоката у них нет, и тягаться с заводом им не под силу.
– В том, что произошло, завод не виноват. Твой друг получил травму на временной работе, и с ним поступили в полном соответствии с законом. Ты бы, наверное, тоже не стал платить за лечение человека, который сломал ногу, когда ставил тебе забор.
– Нет, но я бы не стал платить и хоккеистам, которые на вашем заводе, кроме тройной зарплаты, получают премию за каждую победу и за каждый гол. Это, по-вашему, законно? Они ведь официально считаются любителями и должны играть только в свободное от работы время. Или у вас разные законы для разных людей?
– Такова наша система, и я ее изменить не могу.
– При вашей системе государством управляют воры и преступники.
– Государством всегда управляют воры и преступники, а система эта такая же моя, как и твоя.
У Бори на секунду мелькнула мысль, что Поланский прикидывается верноподданным только потому, что ему это удобно. Он прожил здесь жизнь и, наверное, считал, что ему поздно что-то менять. Но Борю уже понесло.
– Нет, не такая же, я к вашей партии никакого отношения не имею.
– А мы с Ниной Михайловной имеем, так что?
– То, что вы члены банды, вы все время единогласно голосуете «за», платите взносы своим паханам, и для того, чтобы выслужиться перед ними, лишили помощи человека, попавшего в беду. В нормальном обществе таким людям помогают.
– В любом обществе нужно приспосабливаться к действительности, такова жизнь.
– Не могу я приспособиться к вашей действительности. Здесь никогда не знаешь, что произойдет завтра. Даст ваша партия указание всем диссидентам отрезать правое яйцо, вы и не пикните.
– А ты молчи, тогда останешься с полным комплектом.
– Не могу я молчать, когда вы так поступаете с порядочным человеком.
– Успокойся, я помогу твоему другу, – сказал Лев Абрамович.




XIII
Пока Поланский был в командировке, на завод прислали комиссию, главной целью которой было снять директора. Ещё совсем недавно для этого достаточно было указания министра. Теперь же требовался формальный повод. Директор знал это и отчаянно сопротивлялся. Он издал специальный приказ о поощрении усердных работников и наказании безответственных.
Нина Михайловна, боясь оказаться в числе последних, ходила на работу больная. Боря убеждал её взять бюллетень. Он говорил, что она может заразить детей, а их здоровье гораздо важнее любого утренника и ничего страшного не произойдёт, если они не выучат пару новых песенок. Но Нина Михайловна не хотела подводить коллектив, она была убеждена, что её работа может повлиять на результаты проверки, а это, в свою очередь, отрицательно отразится на её муже. Боря не понимал, прикидывается она или искренно так считает, но на всякий случай объяснил ей, какой бардак царит в каждом цеху, и при желании любого начальника можно посадить лет на пять. Члены комиссии всё это прекрасно знают и проверять детский комбинат не будут.
Убедить тёщу не удалось и несколько дней она ходила на работу, заражая детей, но её трудовой энтузиазм не спас директора, и Поланский, вернувшись из командировки, уже должен был отчитываться новому начальнику.

Звали его Александр Владимирович Трушин, было ему сорок два года, и во время первой встречи он внимательно приглядывался к руководителю юротдела. Лев Абрамович подробно рассказал о своей поездке на полигон, а потом перешёл к текущим делам, одним из которых была тяжба с подшефным колхозом, продолжавшаяся несколько лет. Колхоз «Путь к коммунизму» заказал на заводе дорогое оборудование и, воспользовавшись тем, что к оговоренному сроку оно не было сделано, отказался его покупать. Подобный трюк подопечные проделывали довольно часто, и до сих пор им прощали долги, но на сей раз стоимость станков выражалась семизначными цифрами, и Лев Абрамович решил не уступать.
Колхоз считался передовым и совсем отказаться от своих обязательств не мог. Он был одним из немногих рентабельных хозяйств, но разбогател не на молоке, мясе или картошке, а на скобяных товарах. Делали их в подсобном цеху, который был организован в конце 30-х годов как мастерская по изготовлению колючей проволоки. Тогда на неё был очень большой спрос, и председатель, Егор Кузьмич Заречный, молодой, энергичный и очень осторожный человек, быстро уловил конъюнктуру и, несмотря на то, что сам сильно недовыполнил план по раскулачиванию местных богатеев, ухитрился остаться вне учреждений, использовавших его продукцию. Впоследствии колхоз стал выпускать гвозди, а совсем недавно Егор Кузьмич решил перейти на изготовление шурупов и метчиков с помощью новейших станков с числовым программным управлением. Эти станки он и заказал заводу, но вскоре выяснил, что в обслуживании они весьма капризны, эффективно работать на них могут только высококвалифицированные специалисты, а ремонт их безумно дорог.
Лев Абрамович, встречаясь с председателем на партхозактивах, пытался убедить его вернуть долг, но тот всё время находил уважительные причины отсрочить платежи. У него была простецкая физиономия курского крестьянина, под которой скрывался очень хитрый мужик и отличный хозяин.
Он никогда не избегал Поланского, но если тому удавалось перевести разговор на невыплаченные долги, всегда рассказывал ему, почему именно сейчас у него нет ни копейки и приходится экономить на мелочах. Недавно, например, он нанял шабашников для постройки жилого дома, и, поскольку они себя очень хорошо зарекомендовали, заключил с ними договор на строительство свинарника. Конечно, они заломили бешеную цену, но иметь с ними дело всё равно выгодно, ибо они работают быстро, и свинарник окупится за пару лет, так что нынешнее поколение советских свиней хоть и не доживёт до коммунизма, но зато пойдёт на убой из современного, оборудованного по последнему слову техники помещения, а не из старого и грязного, построенного ещё при культе личности и больше похожего на один из лагерей Гулага.
Строительство выгоднее всего начать именно сейчас, потому что под «Продовольственную программу» у государства можно получить большой заём на очень выгодных условиях. «Выгодные условия» на его языке означали, что долг он отдавать не собирается.

В следующий раз он оправдывался тем, что приобрёл дорогущее медицинское оборудование для колхозной больницы и вынужден был повысить зарплату врачам. Ведь если у них не будет стимула остаться в деревне, они сбегут в Москву, которая находится всего в часе езды. Так что лишних денег у него нет, и в данный момент он долг отдать никак не может.
Судиться с ним было безнадёжно, потому что органы власти всегда поддерживали хромающее сельское хозяйство, и Лев Абрамович обратился за помощью в своё Министерство. Завязалась война авторитетов, а судья, не зная чью сторону принять, всё время откладывал слушание.
– Сделайте всё возможное, чтобы вернуть затраченные деньги, – сказал директор, выслушав рассказ, — а то они нам вообще на голову сядут. Что у вас ещё?
– Ещё... есть у меня одно запутанное дело. – И он рассказал о Горюнове, выразив сомнения в правильности собственных действий.
– Дело закрыто? – спросил Трушин.
– Да.
– Ну так и оставьте его в покое, у вас, наверное, и без того много работы.
На этом они расстались, и некоторое время новый директор Льва Абрамовича не беспокоил. Поланский к этому не привык: предыдущий руководитель очень часто с ним советовался. Он не хотел неприятностей и по мере возможности перекладывал ответственность на начальника юротдела. Трушин же относился к своему теперешнему назначению, как к промежуточной ступени. Ему нужно было показать, что он провёл реорганизацию, в результате которой работа завода значительно улучшилась, а для того чтобы его реформы выглядели более весомо, он стал отправлять на пенсию руководителей высшего и среднего звена. Лев Абрамович иногда встречал своих бывших сотрудников у гаражей, где они проводили целые дни, не зная чем себя занять. Он несколько раз приходил туда, чтобы поддержать их, но кроме горьких упрёков и жалоб на директора, ничего не слышал. Это действовало на него угнетающе, и он отгонял от себя мысли о надвигающихся неприятностях. Он считал, что бороться с ними надо по мере их поступления. Вскоре, однако, неизбежное произошло.

Директор вызвал Поланского, сказал, что прекрасно понимает, как ему трудно работать после облучения. Конечно, это не значит, что Лев Абрамович должен сразу закончить свою трудовую деятельность, но ему пора подумать о постепенном уменьшении нагрузки.
– Для начала мне надо подумать о том, на что я буду жить, – ответил Поланский.
– Я гарантирую вам персональную пенсию, – сказал директор и через несколько дней издал приказ о назначении нового начальника юротдела. Роль Поланского оговорена не была, и Трушин полагал, что Лев Абрамович уйдёт сам, однако Поланский продолжал работать и не уступал своего места в кабинете. Теперь, больше чем когда бы то ни было, он хотел быть среди людей, в привычной обстановке. Он понимал, что сидеть дома, вспоминать о последней командировке и думать о будущем, которого осталось не так уж много, слишком тяжело. Он и сейчас продолжал сторониться своих бывших коллег, устроивших своеобразный мужской клуб у гаражей. Он не хотел становиться членом этого клуба, считая что общение с неудачниками и пенсионерами сделает и его неудачником и пенсионером, пусть даже и персональным. А может, и ещё хуже — брюзжащим и всегда недовольным стариком.
Его упрямство неприятно удивило Трушина, и он издал новый приказ, в котором освобождал Льва Абрамовича от занимаемой должности в связи с плохим состоянием здоровья и уходом на заслуженный отдых. Поланский доработал до конца дня, а уходя демонстративно ничего не взял из своих вещей. Дома он рассказал о случившемся жене. Она ждала этого, и, как могла, старалась его успокоить. Она предложила ему самую действенную с её точки зрения меру — нянчить внучку. До сих пор он был лишён этого удовольствия и теперь мог наверстать упущенное, а потом что-нибудь наверняка подвернётся.
– Нет, – решительно возразил он, – я буду добиваться восстановления в должности. На меня весь завод смотрит, и каждый мой шаг доносят директору. Город у нас маленький, и если я соглашусь на роль деда, Трушин решит, что я сдался.
– Ты, наверное, стесняешься показываться с Леной, чтобы люди не поняли, какой ты старый, – сказала Нина Михайловна, пытаясь хоть как-то растормошить его, – это глупо, я же не стесняюсь быть бабушкой, а я женщина, и на меня ещё многие молодые мужчины заглядываются.
– Ну и молодец, так и продолжай, а я буду бороться.
– Как?
– По пунктам опишу все его противозаконные действия и отправлю жалобу в Министерство, а копии в горком партии и газету «Правда».
– Отправьте ещё одну в журнал «Мурзилка», – посоветовал Борис.
– В «Мурзилку» я отправлю тебя.
– С этими людьми бороться бесполезно, – сказала Нина Михайловна, — ты только здоровье подорвёшь и нервы расшатаешь. У тебя есть приличная пенсия, я ещё работаю, так что с голоду мы не умрём.
– Ты на мою пенсию не проживёшь.
– Ну, так устройся куда-нибудь. На заводе свет клином не сошёлся.
– Конечно, не сошёлся, но сначала я хочу, чтобы меня восстановили на прежней должности. Пусть все видят, что на новое начальство тоже есть управа.
– Ты лучше подумай, как тебе инфаркт не получить.
– Мне и кроме инфаркта есть от чего ноги протянуть.
– От чего? – спросила Нина Михайловна. Поланский какую-то долю секунды колебался, не зная, говорить ей об облучении или нет, но ещё до того, как решение было принято, он повторил давно привычное:
– Из-за тебя, конечно!

Военную кампанию против директора он начал с того, что купил печатную машинку и стал учиться печатать десятью пальцами. Одновременно он приступил к сочинению писем. Это было для него привычным делом, но сейчас он особенно старался, многократно исправляя, переделывая и оттачивая каждую фразу. Нарушений закона в приказах директора было больше чем достаточно, и каждое из них, умело выставленное напоказ и проанализированное со всех сторон, становилось весомым аргументом в пользу Поланского.
Из описаний Льва Абрамовича Трушин представал закоренелым преступником, заслуживающим если не высшую меру, то, по крайней мере, пожизненное заключение в тюрьме строгого режима. Раньше Поланский часто пользовался бюрократическими пружинами советской системы, хорошо знал, где они находятся, и нажимал на них с точно выверенной силой. Борьба с директором стала целью его жизни, и хотя домашние считали её безнадёжной, он продолжал сражение с завидным упорством. Письма он отправлял с уведомлением, а копии хранил в специальной папке, где также имелась информация о том, кому и когда были посланы оригиналы.
Через два месяца он получил открытку из Министерства о том, что его жалоба рассматривается и, как только решение будет принято, ему сообщат, а ещё через месяц его вызвали в райком партии. Поланский пошёл туда с большими надеждами, но инструктор, задав несколько ничего не значащих вопросов, стал говорить о том, что завод выпускает оборонную продукцию, которая особенно важна в момент острой политической борьбы между двумя социальными системами, и директору такого ответственного предприятия нужны молодые, энергичные помощники. Лев Абрамович же, при всей своей высокой квалификации и богатом опыте, уже не может работать с прежней отдачей, особенно после того, что с ним случилось, но зато теперь у него есть персональная пенсия, и он заслужил право наслаждаться спокойной жизнью.
Трушин, в качестве признания его заслуг, обещал предоставлять ему бесплатную путёвку в заводской дом отдыха по крайней мере два раза в год.
– Я всё это приму только после того, как меня восстановят на прежней должности, – сказал Поланский, – а пока этого не произойдёт, прошу меня не беспокоить.
– Но мы хотели уладить... – начал было инструктор.
– Ты меня понял? – перебил его Поланский.
– Вы даже не выслушали...
– Ты меня понял? – повторил Поланский таким тоном, что инструктор больше уже ничего улаживать не захотел.
– Ну, как? – спросила его Нина Михайловна, когда он вернулся.
– С сильным не борись, на бедной не женись, – только и ответил он.
Однако сам он, давно женившись на бедной, продолжал бороться с сильным.
Пока бюрократическая машина переваривала его письма и в войне наступило затишье, он решил исправить свою ошиб­ку в деле Горюнова и отправился к художнику.
Василий Николаевич, увидев его на пороге своей квартиры, в нерешительности остановился. Поланский поздоровался и, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь. Горюнов невольно отступил и пошёл следом. Оглядевшись, Лев Абрамович сел и, пригласив Васю последовать его примеру, сказал, что на суде вёл себя неправильно и теперь хочет помочь. Сам он в данный момент сделать этого не может, но зато порекомендует очень хорошего адвоката, своего друга, который денег за работу брать не будет.

Горюнов уже вполне сносно себя чувствовал. Он вместе с матерью два месяца провёл в заводском доме отдыха в Одессе и там впервые после госпиталя взялся за карандаш. Слишком уж колоритным показался ему сосед по столу. Человек этот был мелкой партийной сошкой, всё время ходил с недовольной миной и жаловался, что попал в санаторий второго сорта. Он вспоминал, как в прошлом году отдыхал в пансионате Четвёртого Главного Управления, где всё было по высшему разряду. Каждый день там меняли постельное бельё, вечером на дискотеку привозили девочек, а в закрытом кинотеатре показывали фильмы, которые никогда не появятся в прокате. Говорилось это брюзгливым тоном и с перекошенной физиономией. Горюнов просто не мог удержаться и нарисовал на него несколько шаржей. Получились они неплохо, и Вася стал делать скетчи других отдыхающих, а, вернувшись домой, возобновил работу масляными красками.
– Почему вы вдруг изменили свои взгляды? – спросил он Поланского.
– Жизнь заставила, – ответил Лев Абрамович и, почувствовав, что лучший способ завоевать доверие – рассказать про себя, описал собственную ситуацию, нового директора завода, эпистолярную войну и вызов в райком, где какой-то самовлюблённый сморчок уговаривал его уйти на заслуженный отдых.
– Я, наверное, знаю этого человека, – сказал Горюнов и показал Льву Абрамовичу шарж на своего знакомого из дома отдыха.
– Это он, – подтвердил Поланский, едва увидев рисунок, – здорово ты схватил его сущность, молодец. Ты ведь, наверное, уже думаешь, как и на меня карикатуру нарисовать!
– Конечно.
– Валяй, – милостиво разрешил Лев Абрамович, – но только, пожалуйста, не рисуй моего друга. Он очень педантичный адвокат из обрусевших немцев, юмора не понимает, особенно если смеются над ним. Его зовут Антон Иванович Шмидов, вот его телефон.

Антон Иванович намеревался получить с завода очень большую компенсацию за нетрудоспособность Горюнова. Он написал в местную газету статью о тяжёлом материальном положении художника, о том, как он получил травму, и о постоянных отсрочках суда. Несмотря на то, что на очередном заседании Шмидов часто цитировал свою статью, дело снова было отложено, а Горюнова уволили из школы.
Тем временем письма Льва Абрамовича привели в движение сложный бюрократический механизм, который медленно и со скрипом начал раскручиваться. В конце концов, директор завода должен был восстановить Поланского в прежней должности, но прямо признать своё поражение он не мог и издал длинный запутанный приказ об очередной реорганизации, в результате которой Поланский вновь оказался во главе юротдела.
После этого увольнение строптивого подчинённого стало для Александра Владимировича Трушина вопросом престижа. Через неделю после победного выхода Льва Абрамовича на работу, директор объявил ему выговор за то, что обед у него вместо положенного часа растягивается на полтора. Он прекрасно знал, что Поланский был на строжайшей диете и ходил обедать домой. Поланский написал объяснительную записку, в которой просил разрешения работать по индивидуальному графику. Директор вместо ответа потребовал справку от врача.
Лев Абрамович пошёл к участковому терапевту, но у того были специальные указания «не потакать старческим прихотям склочных пенсионеров», и Поланский ничего не добился. В результате, до конца недели он получил ещё два выговора, которые в совокупности с первым давали формальный повод для увольнения. Теперь оно уже было окончательным и, собрав вещи, Лев Абрамович ушёл с завода, на котором проработал большую часть жизни. Ни горечи, ни сожаления он не испытывал. Им овладела апатия. Он пошёл в гаражи, надеясь поделиться неприятностями со своими бывшими коллегами, но, как назло, там никого не было.
Он выложил из машины вещи, переоделся и начал наводить порядок, рассчитывая встретить хоть кого-нибудь, но все как будто вымерли. Он с ревнивой завистью смотрел на людей, которые возвращались с работы. Они жили полноценной жизнью, такой, которая до сих пор была и у него. Так никого и не дождавшись, он отправился домой. Не успел он открыть дверь, как раздался телефонный звонок.
– Алё, – сказал он, поднимая трубку.
– Здравствуйте, Лев Абрамович, это вам Заречный звонит. Помните такого?
– Конечно.
– Я по делу.
– Хотите вернуть долг заводу?
– Да вы что! Как только вам это в голову могло прийти!
– Виноват, Егор Кузьмич, даже и не знаю почему я вас в этом заподозрил. На меня, наверное, затмение нашло, не иначе. Я ведь давно знаю, что вас не объегоришь и не подкузьмишь.

В трубке раздался заразительный смех. Заречный последний раз слышал эту шутку в юности, но после того как он в девятнадцать лет стал председателем колхоза, фамильярность из лексикона его знакомых исчезла, а уж когда он закончил сельскохозяйственную академию и сделал свой колхоз миллионером, даже ближайшие друзья стали его называть по имени отчеству.
– Вы не теряете присутствия духа, Лев Абрамович, это хорошо,– отсмеявшись, сказал председатель, – я слышал, что вы больше не работаете на заводе, а у меня как раз недавно освободилась должность юриста.
– Откуда вы знаете, меня уволили всего несколько часов назад.
– Так ведь шлюхами земля полнится, Лев Абрамович. Конечно, масштабы в колхозе не те, однако работы у нас тоже хватает. Если вас это интересует, мы можем встретиться и поговорить.




Поланского это очень интересовало и он полетел бы на встречу прямо сейчас, но он выдержал необходимую паузу и ответил:
– Я могу приехать к вам в конце следующей недели.
– Хорошо, жду вас в четверг в двенадцать часов. Мы пообедаем в нашей столовой. Кажется, американские бизнесмены называют это деловой ленч.
После этого разговора Поланский ожил. В выходные он уже не стесняясь пошёл гулять с внучкой, а в будни стал готовить свой старенький «Москвич» к техосмотру. Чтобы заполнить оставшееся до встречи с Заречным время, он проводил в гараже целые дни. Казалось, техосмотр стал для него вопросом жизни, а когда всё было готово, он попросил Борю поехать с ним в ГАИ.
– Я неважно себя чувствую, — объяснил он зятю, — если бы я видел, что ты интересуешься машиной, я бы вообще её тебе отдал. Мне уже тяжело с ней возиться. Ты же любишь Америку, а там машина — предмет первой необходимости. Осваивай её здесь, там легче будет.
– Я её и так освоил, права у меня есть, водить я умею и, когда понадобится, всё быстро вспомню.
– Есть вещи, которые лучше не забывать. Ведь от умения водить зависит твоя жизнь. Даже лётчики-асы, после отпуска должны садиться на тренажёры, чтобы восстановить свои навыки.
– Откуда вы знаете?
– Наше оборудование применяется в авиации и у меня есть достаточно друзей среди испытателей, — он посмотрел на зятя и, помолчав, добавил, — Боря, я давно хотел с тобой поговорить.

И Лев Абрамович рассказал об облучении во время последней командировки, о том, как это обнаружилось, и о том, что понятия не имеет, сколько рентген осело в его организме.
– А есть какие-нибудь лекарства против этого? — спросил Боря.
– Конечно, есть и всё, что можно достать, я принимаю, но насколько это поможет неизвестно. Ты только женщинам не говори. Сделать они всё равно ничего не смогут, а беспокоить их заранее я не хочу.
Борис смотрел на Поланского, не зная, что сказать. До сих пор он относился к нему также, как и к остальным обрезанным членам КПСС, но сегодняшняя история резко изменила его мнение о тесте. Совсем некстати он вдруг подумал о Нине Михайловне, об её взбалмошности и сексуальной ауре, которую иногда очень сильно чувствовал. Скорее всего тесть из-за облучения в последние годы не мог уже в полную силу исполнять супружеский долг и Боря лишний раз убедился, что он правильно интерпретировал замешательство своей жены, когда она сказала, что мать её понять очень просто.
Голос Поланского доносился как будто издалека:
– Врачи обещали мне ещё года полтора, потом ты останешься единственным мужчиной в семье, готовься. А теперь давай сменим тему.

Около ГАИ было уже полно автолюбителей. Они собирались в группы, обсуждали, где можно достать дефицитные детали, расходились, смахивали пылинки со своих машин и смотрели в рот инспектору, выносившему вердикт после очередной проверки. Затем они ревниво сравнивали машину, только что прошедшую (или не прошедшую) техосмотр, со своей. Все табуном ходили за молоденьким лейтенантиком, а тот, наслаждаясь своей властью, подолгу мурыжил людей, проверяя не стучат ли клапана, нет ли ржавчины на крыльях, хороша ли приёмистость и правильно ли работают тормоза, а потом, обнаружив пыль где-нибудь в салоне под приборной доской, говорил, что это неуважение к ГАИ и заставлял хозяина приехать в следующий раз. Наблюдая за этим народным гулянием шофёров, Боря подумал, что машины очень похожи на своих хозяев и если бы он задался целью, то наверняка бы определил кто на чём приехал. Вот хотя бы его тесть. Явился сюда как на парад, правда, не в выходном костюме, но в белой рубашке и галстуке. Сияющий, вычищенный пожилой мужчина на своей хорошо отрегулированной, тщательно вымытой, но уже далеко не новой машине. Сразу видно, что это очень счастливая пара. Жалко только, что скоро им придётся расстаться. Одного приговорили к смерти, а другая при хорошем уходе может ещё поработать довольно долго. Когда подошла их очередь, инспектор посмотрел на заранее открытый капот, потом на Поланского и, поцокав языком, сказал:
– Я принимаю техосмотр по одному внешнему виду.
Чей внешний вид он имел ввиду, было неясно, но Поланский не смог скрыть довольной улыбки и, расправив плечи, похлопал свой «Москвич» по капоту. Гордость читалась в каждом его движении и ясно выражалась на лице. Настала завистливая тишина и после долгой паузы Саша Иванов спросил:
– Ну, что, Лев Абрамович, теперь обратно в гараж, до следующего техосмотра?
– До следующего техосмотра ещё дожить надо, — ответил Поланский и помрачнел.

XIV
За десять минут до назначенного времени Лев Абрамович подъехал к правлению колхоза. Заречный его уже ждал. Он повёл своего гостя в столовую и попросил рассказать о последних делах на заводе. Затем он поделился своими проблемами и заметил, что несмотря на нерушимый союз рабочего класса с трудовым крестьянством, Льву Абрамовичу придётся иногда защищать интересы этого последнего в борьбе против того первого. Поланский понимающе кивнул, после чего беседа стала ещё более непринуждённой.
Между ними было очень много общего: скептицизм, трезвый взгляд на окружающую действительность и умение быстро к ней приспосабливаться, поэтому интервью вместо намеченного часа длилось два с половиной. Во время него Лев Абрамович упомянул и дело Горюнова, а в конце беседы председатель предложил Поланскому такую же зарплату, как и на заводе. В действительности это означало гораздо больше, потому что, являясь членом колхоза, Лев Абрамович имел право получать полную пенсию. Кроме того, Заречный обещал к каждому празднику свежие продукты, а по итогам года премию.

Через месяц на собеседование в правление колхоза пригласили и Горюнова. После коротких переговоров ему предложили совмещать должность учителя рисования и колхозного художника, который «своим трудом в области изобразительного искусства должен способствовать воспитанию эстетических взглядов молодого поколения сельских тружеников». Утверждение его колхозным художником заняло несколько минут. Члены правления проголосовали бы «за» даже если бы потребовалось признать Горюнова правнуком Карла Маркса и дать ему пенсию как ветерану международного коммунистического движения.
Таким образом, колхоз «Путь к коммунизму» оказался первым, который имел в своём штате профессионального художника и это могло бы служить основанием для попадания в книгу рекордов Гиннеса. Если бы Советский Союз был открытой страной, то адвокатом, официально подтверждающим этот рекорд, мог бы стать Поланский.
Вступление Горюнова в ряды трудового крестьянства оказалось как нельзя более кстати, потому что его мать отправили на пенсию и жить им стало совсем не на что. В знак благодарности Василий Николаевич написал портрет председателя. Заречный повесил картину у себя в кабинете рядом с копией диплома об окончании сельскохозяйственной академии.
Колхоз «Путь к коммунизму» находился недалеко от столицы и к нему вела хорошая дорога, что делало его весьма удобным объектом для посещения членами правительства. Егор Кузьмич давно привык к этим визитам, лично знал многих руководителей страны и заранее готовился  к встрече с ними, но когда ему сообщили, что его должен инспектировать недавно выбранный член Политбюро по фамилии Слепачёв, он почувствовал некоторое беспокойство.

Никакой достоверной информации о Слепачёве не было. Говорили, что он пытался навести порядок в Ставропольском крае, которым руководил до своего перевода в Москву и вроде бы даже стал бороться со взяточниками в партийном аппарате. Народ поддерживал его до тех пор, пока он не взялся искоренять пьянство, предлагая соки вместо спиртного. Против этого восстали люди всех социальных слоёв. Они сочли себя оскорблёнными в лучших чувствах и на инициативу руководителя ответили лозунгом: «Пей соки сука сам», а коллеги для того чтобы избавиться от слишком активного главы района рекомендовали его на повышение в Москву.
В столице из-за огромного родимого пятна посреди лысого лба Михаила Сергеевича Слепачёва сразу же окрестили «Мишкой-меченым». Что-нибудь более конкретное о привычках, вкусах и характере Слепачёва выяснить не удалось.
– Придётся импровизировать, — подумал Заречный, доставая из сейфа старую тетрадь и кладя её перед собой. В этой тетради была написана речь, которую несколько лет назад составил ему известный писатель-деревенщик. Этот инженер человеческих душ работал тогда над новым романом и приехал в колхоз собирать материал. Принимали его по высшей категории и хотя в его произведениях воспевался высокий моральный облик строителя коммунизма, сам певец не отказывался ни от бани, ни от водки, ни от девочек...

Недавно избранному члену Политбюро в колхозе понравилось. Здесь был необычный для советского сельского хозяйства порядок. Животные содержались в просторных, светлых помещениях и на них приятно было смотреть. Особенно обращали на себя внимание свиньи: чистые, ухоженные, добродушные, с явно выраженным чувством собственного достоинства. Слепачёв даже задержался и почесал одну хавронью за ухом. Она благодарно хрюкнула и процессия вслед за председателем направилась в правление.
– Давно ты хозяйством руководишь? — спросил Слепачёв. По укоренившейся партийной традиции хвалить он не мог, но даже отсутствие критики значило очень много и Егор Кузьмич прекрасно знал это.
– Да уж порядочно, — ответил Заречный.
– Молодец. Как тебе удалось добиться таких успехов?
– Я выполняю все постановления партии и правительства.
– Это понятно, а ещё?
– Привлекаю в наше хозяйство деятелей искусства.
– Коров пасти? — пошутил гость и в его свите заискивающе захихикали.
– Не только. У меня есть колхозник, который в свободное время занимается живописью. Вот, посмотрите, — он указал на свой портрет.
– А что, похож, — согласился Меченый, — только насчёт колхозника ты мне не заливай.
– Я и не заливаю, Михаил Сергеевич. Можно его позвать, он и вас нарисует.
– У меня нет времени рассиживаться.
– Он это сделает пока мы будем есть.
– Ты что серьёзно?
– Конечно.
– Ну, тогда зови.

В столовой их уже ждал Горюнов. В конце обеда он показал высокому гостю свой рисунок. На первом плане был изображен Заречный, с горящими глазами рассказывающий о своих успехах. Напротив стоял Слепачёв, слушающий с ухмылкой явного недоверия. Он не чесал затылок, сбив шапку набок, как один из охотников в известной картине Перова, но отношение его к рассказу сомнений не вызывало. Чуть поодаль стоял дворник с метлой и глядел на начальство со счастливой улыбкой полного идиота. В нём легко можно было узнать инструктора райкома, с которым Горюнов отдыхал в Одессе.
– Ну, что ж, неплохо, — сказал Слепачёв.
– Это ведь набросок и нарисовал я его, наспех, но к следующему вашему визиту я обещаю написать полноценный портрет. Только мне нужно точно знать, когда вы у нас будете.
– Точно я сказать не могу, а ты пока выстави свои картины в клубе, приобщай односельчан к искусству.
Вскоре портрет нового члена Политбюро красовался в фойе колхозного кинотеатра, который и служил местным клубом.

Через полгода Слепачёв стал Генеральным секретарём партии. Узнав про это, Горюнов послал ему поздравительную телеграмму с приглашением посетить колхоз «Путь к коммунизму» и принять участие в торжественном открытии экспозиции, на которой будет выставлен его портрет. Василий Николаевич сказал о телеграмме Заречному, но тот не обратил на его слова внимания. Он знал, что у главы государства в начале правления есть более неотложные дела.
Михаил Сергеевич Слепачёв в это время был в Ленинграде. Там он руководил внеочередным заседанием партхозактива, на котором выбирали нового хозяина города. О перевыборах ходили разные слухи, но самый распространённый укладывался в одну фразу: Если вы хотите узнать размер обуви Слепачёва, то измерьте след его ботинка на заднице у Романова.
Утвердившись на троне, Генеральный провёл несколько встреч с главами Европейских государств, а вернувшись в Москву, расслабился и, узнав о приглашении, решил вновь поехать в подмосковный колхоз.

Когда Заречному позвонили из Кремля, он вызвал к себе Горюнова и спросил:
– Ну и что ты теперь собираешься делать?
– У меня картин достаточно, чтобы заполнить три таких клуба как наш. Портрет Меченого мы, естественно, повесим на почётном месте, а уж что им говорить я найду. Вы можете не беспокоиться, любому человеку приятно видеть своё изображение, — он покосился на портрет председателя.
– Ну а тебе-то от этого какая выгода?
– Если нас похвалит Слепачёв, мне легче будет устроить персональную выставку и продать свои картины.
– А если нет?
– Шутите, Егор Кузьмич. Ведь у нас любая организация имеет полное право поддерживать решения партии и правительства. Это её гражданский долг и почётная обязанность.
– Хорошо, действуй.
На следующий день к колхозному кинотеатру подкатил кортеж из нескольких правительственных машин. После рукопожатий Василий Николаевич вручил Слепачёву огромные ножницы и почётный гость разрезал широкую жёлтую ленточку, которой милиция обычно огораживает место преступления. Затем Горюнов повёл делегацию к самому главному экспонату.
Картина была выдержана в стиле парадного портрета XIX века и произвела очень сильное впечатление на Слепачёва. С гораздо меньшим интересом он рассматривал пейзажи с видами Подмосковья и слушал рассказ художника. Усыпив, таким образом, его бдительность, Василий Николаевич подвёл делегацию к «Искушению Христа».

Генеральный, который до этого издавал доброжелательные междометия и одобрительно кивал головой, замолчал и уставился на огромное полотно. Заречный тоже затаил дыхание. Он не успел посмотреть экспозицию заранее и не знал, какой сюрприз ему приготовил художник. Теперь он проклинал свою неосмотрительность.
Горюнов же, не давая зрителям опомниться, начал описывать свою лучшую картину в благоприятно-атеистическом свете, а в конце отпустил двусмысленную шуточку по поводу Христа, которому несмотря на святость ничто человеческое не чуждо.
Все ждали реакции Слепачёва. Он подумал немного, остановил взгляд на председателе колхоза и сказал:
– Ну, уж если Христос не мог устоять, то нам тем более простительно. Может, и мы пойдём в баньку с грешницами?
– Дак ведь у меня на всех не хватит, — вырвалось у Заречного.
Его искренняя растерянность вызвала хохот гостей, а когда все успокоились, Генеральный спросил:
– Ну, хоть обедом ты нас накормишь?
– Это конечно, это пожалуйста, — обрадовался Егор Кузьмич, — только ведь теперь время такое, что без разрешения сверху, — он приложил палец к губам, а потом показал на потолок, — спиртного не будет.
– Спиртного и не надо, — отрезал Слепачёв, — обойдёмся минеральной водой.

Во время банкета вместо вина подавали соки и все, кроме Меченного, с таким трудом изображали удовольствие, что на них было больно смотреть.



Продолжение следует



Уважаемые читатели!
Вы можете приобрести книги Владимира Владмели:
1. «11 сентября и другие рассказы», подзаголовок книги «Сцены провинциальной жизни русской эмиграции в Америке» точно описывает её содержание.
2. «В Старом Свете» - Роман вошёл в «длинный список» премии И.А.Бунина 2015 года.
3. «Римские каникулы» - один рассказ этого сборника вошёл в «короткий список» премии О.Генри, другой – в «короткий список» премии М.Алданова.
Книги можно заказать у автора, написав ему
Этот e-mail адрес защищен от спам-ботов, для его просмотра у Вас должен быть включен Javascript
Цена с пересылкой $15.

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии


ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ


Вход

Гороскоп

АВТОРЫ

Юмор

– Молодой человек, купите своей жене цветы!
– У меня нет жены.
– Тогда своей невесте!
– Но у меня нет невесты.
– Купите таки на радостях, шо ви имеете такую спокойную жизнь!
– Ой таки не морочьте мне голову! При чем здесь цветы?? На таких радостях настоящий мущщина покупает пиво!
* * *
Знаете, как делают рекламу всяких средств для похудения?
Сначала фотографируют здоровых, стройных людей и пишут под фоткой «ПОСЛЕ».
Потом их откармливают до нужных размеров, снова фотографируют и пишут под фоткой «ДО».


Читать еще :) ...