КОНТУР

Литературно-публицистический журнал на русском языке. Издается в Южной Флориде с 1998 года

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта


Органы чувств человеческих

Автор: 

Пять сонетов в прозе

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые...
А. С. Пушкин

С возрастом авантюрная способность, подчиняясь стремительному порыву, ввергнуть себя в какой-нибудь серьезный проект, мягко говоря, несколько снижается. Так уж хотелось перечитать «Войну и Мир» Л. Толстого, чтобы с высоты прожитых лет переосмыслить гениальное творение. Ан нет, подержав в руках увесистый том, с грустью отложил его в сторону: не потяну. Стремительный интернет, ТВ и детективы оказали свое тлетворное воздействие.
Но название романа все же прочитал. И вот оно-то, всего два слова, спровоцировали мою слабеющую с течением времени склонность к схоластическому бормотанию вспыхнуть с новой силой. Война и Мир – ведь это же формула человеческой жизни. Да что там человеческой – жизни всего мироздания. Добро и зло, веселье и грусть, рождение и смерть, надежда и отчаяние... Зима и лето, день и ночь, огонь и вода, полюс и экватор, небо и земля... Везде противоречия, полярные качества и явления. Отсюда и известное изречение: «Жизнь – борьба противоречий». А еще, человеческое бытие – суть набор ассоциаций, возникающих в детстве и длящихся до благородных седин (или лысин – как кому повезет).


Биография, а тем более, автобиография человека – это, по мере возможности, объективная хронология человеческой жизни, донесенная до читателя, как правило, в письменном виде. Реже встречаются устные изложения бытия с художественными подробностями – совсем другой жанр.
Но вот рассказать биографию без действий (without actions), основываясь только на чувственных ассоциациях... Рискну на такую попытку. Если ничего не получится – прошу не судить строго. Впрочем, до суда читателя дело может не дойти – более вероятно, меня «зарубят» редакторы – церберы, охраняющие язык и литературу от посягательств дилетантов, схоластов и графоманов.
И еще одно пояснение. Причем тут «сонеты»? Что общего между путаными воспоминаниями автора и изящной формой поэзии? Есть общее: как в сонете количество строк, так и в моем изложении каждая главка содержит по четырнадцать весьма относительно умных мыслей. При желании читатель может проверить счет... И наконец, чтобы при всех сомнениях остаться в теме, автор сопровождает свои прозаические сонеты еще и стихотворными, абсолютно адекватными также весьма сомнительному поэтическому дарованию автора.

Сонет № 1. Будет вечная музыка...

(Слух)

В одной из самых популярных и любимых народом песен, исполненных Муслимом Магомаевым, любовь поэтично названа вечной музыкой. И это справедливо – как ни покажется парадоксальным, именно посредством слуха это чувство проникает в сердца влюбленных. «Я Вас любил. Любовь еще быть может...» – после этих произнесенных нежно, с придыханием, слов отступают в тень все другие органы чувств. Не зря же говорят, что женщины любят ушами...
...Впрочем, это лирическое отступление к предмету изложения – моей автобиографии – отношения не имеет. По меньшей мере, в начале повествования. С раннего детства до сегодняшнего дня и, надеюсь, до конца эпопеи, называемой жизнью, я следовал и буду в дальнейшем следовать девизу «Веселых ребят»: «...И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!»
Поэтому звуковая автобиография предстанет в виде песен, пропетых в хронологии собственного жития. Прямо признаюсь, сам песен не пел по причине крайней стеснительности. Но все запоминал и страстно любил слушать.
Первой мелодией ко мне пришла не сусальная «В лесу родилась елочка», а неистовый пролетарский гимн «Интернационал». Двухлетний солист упирался рожицей в бицепс отцовской руки и, отчаянно надувая щеки, издавал, подобно бас-трубе в духовом оркестре, звуки, отдаленно напоминавшие первую строчку этого гимна:
«Па-па, папапа, па-па, па-па...»
Вместо колыбельных мама напевала мне еврейские, украинские, советские песни.
«Их зиц унд шпил ойф дер гитаре.
Их шпил а лидале нох фун зех алейн...»

(Сижу и играю на гитаре песенку лишь для себя...)
«До тебе, моя рiченька, ще вернеться весна-красна,
А молодiсть не вернеться, не вернеться вона».

«Напрасно старушка ждет сына домой.
Ей скажут, она зарыдает...»

Но были и веселые.
«Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда...»

«Гиволд, ви немт мен, гиволд, ви немт мен
а бухер ойф ци эсн ди варнечкес».
(Караул! Где найти парня для поедания этих горе-клецок.)

«Мiсяць на небi, зiроньки сяють,
Тихо, поволi, човен пливе...»

Голубое детство заканчивается, когда зазвучат другие песни.
«Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой...»
«До свиданья, города и хаты, нас дорога дальняя зовет...»
«Киев бомбили, нам объявили, что началася война».
Четыре черных года, 1418 черных дней со страшными событиями человеческого горя в каждом доме, в каждой семье, и с песнями этому под стать.

«Купите, койфт шин, койфт шин паперосн,
Трикине фын трерн ныт фаргосн...
Ротевет а юсн фын дейм тойт».
«Враги сожгли родную хату,
сгубили всю мою семью...»

Но был и последний год постылой войны, когда звучали уже другие песни:
«...из сотен тысяч батарей, за слезы наших матерей,
за нашу Родину – Огонь! Огонь!»
«После тревог спит городок.
Я услышал мелодию вальса
И сюда заглянул на часок...»

...А дальше послевоенное время, голодное и холодное. В разрушенном войной поселке пробуждается жизнь. Я уже школьник, ученик начальных классов. Любимый школьный предмет – пение. Потому что не задают домашних заданий и не надо дрожать за оценку. Наш добрейший Петро Григорьевич просто не знает отметок ниже «четверки». На уроках поем целый коктейль из песен:

«Скакал казак через долину, через маньчжурские края...»
«Так, так, так, – говорит пулеметчик.
Так-так-так, – говорит пулемет».

А вечером в кино в клубе железнодорожников с экрана льются ласкающие душу напевы.

«Каким ты был, таким остался,
Орел степной, казак лихой...»
«Сердцу хочется ласковой песни
И хорошей, большой любви»
«На крылечке твоем каждый вечер вдвоем
Мы подолгу стоим...»

Из закрепленных на стене комнатки, где я сплю, черной бумажной тарелки репродуктора и уличного на телеграфном столбе радиорупора несутся бравурные песни-марши, от которых не скрыться ни в доме, ни извне.

«Комсомольцы – беспокойные сердца.
Комсомольцы все доводят до конца...»
«Сталин – наша слава боевая, Сталин – нашей юности полет...»
«Врагу мы скажем: Нашу родину не тронь!
А то откроем сокрушительный огонь!»

В шесть часов утра нас будит написанный в суровые годы войны «Гимн СССР». В двенадцать ночи он подает нам строгую команду: Отбой. Всем спать.

«...нас вырастил Сталин на радость народу...»
«Партия Ленина, партия Сталина
Нас к торжеству коммунизма ведет!»

Шли годы. Жить стало чуть лучше, чуть веселее. Правда, по-прежнему сажают всех этих затаившихся врагов народа (иногда поражаешься их скрытности – старый, больной Обермейстер, оказывается, тоже враг!). Но еды стало побольше. Потом, каждый год снижение цен – мелочь, а приятно.

Между тем, я уже старшеклассник.
«Хороши весной в саду цветочки, еще лучше девушки весной...»
«Если расставаясь, встречи ищешь вновь,
Значит, ты пришла, моя любовь».

Да, пришла именно она, первая школьная любовь. Но для школы уж время позднее, пора вперед, к неведомым вершинам.

«Дорога, дорога нас в дальние дали зовет:
Быть может, до счастья осталось немного,
Быть может, один поворот».

Звучит нежный и грустный «Школьный вальс», разделяющий детство и юность со взрослой жизнью:

«Давно, друзья веселые, простились мы со школою...»
«Летят путями звездными, плывут морями грозными
Любимые твои ученики».

А вот и студенчество – переходный период из юности ко взрослой жизни. Первая влюбленность в Одессу, впоследствии переросшая в «вечную любовь».

«Города, конечно, есть везде.
Каждый город чем-нибудь известен.
Но такого не сыскать нигде,
как моя красавица Одесса».
«Ты в сердце моем, ты всюду со мной,
Одесса, мой город родной!»

А в Одессе – родимый институт, где учатся в подавляющем большинстве девушки.

«Институт наш – ничего, населенье таково:
незамужние девчонки составляют большинство».

Ухаживаешь напропалую за полкурса, а влюбляешься в одну-единственную.

«Я встретил девушку, полумесяцем бровь...
Ах, эта девушка, меня с ума свела...»

Еще друзья. Студенческое братство, которое длится вот уже полсотни лет.

«От сессии до сессии живут студенты весело,
А сессии всего два раза в год».
«Утро начинается с рассвета...
(А) у студентов есть своя планета – это целина!»

Или колхоз. Было и то, и другое.
Впрочем, расставаться приходится и с друзьями, и с большой любовью:

«Дай мне руку на прощанье, улыбнись тайком...»

До свиданья, полюбившаяся Одесса – предмет моей многолетней доброй памяти; мои вам пять с кисточкой – театры, парки, пляжи и все прочие «лажи» веселого города.
«Прощайте скалистые горы, отчизна на подвиг зовет...»
Совершаю прыжок в полную самостоятельность. Вхожу в новую жизнь с новыми правилами, новыми коммуникациями, своей, отличной от прежней, культурой бытия.
«Забота у нас простая, забота наша такая:
Жила бы страна родная, и нету других забот...»

Если бы так! А то ведь и других забот – полон рот. Впрочем, год-другой эти заботы не очень досаждают. Новые общения, новые друзья, подружки с ни к чему не обязывающими отношениями. Увлечение туризмом. Туристское братство сродни студенческому. Встречаемся с друзьями-товарищами по песенно-палаточному быту на Кавказе, в Крыму, на Урале, в Карпатах; в горах, лесах, на реках.

«Я не знаю, где встретиться нам придется с тобой...»
«Милая моя, солнышко лесное,
Где, в каких краях, встретишься со мною».
«Хорошо туристом быть, туристом и собакою:
Где хочу попи...ю, где хочу пок...ю...»

Затем срабатывает инстинкт продолжения рода. Увлечение, женитьба, законный брак.

«Проветрив душу трезвым страхом,
Не рвись конем, не пяться раком.
В преддверьи будущности рабской
Пойми соль мудрости арабской:
«Хорошее не называют «браком!»

И тут уж новые песни на слуху.

«Как поют соловьи! Полумрак, поцелуй на рассвете...
И вершина любви – это чудо великое – дети!»

Не только чудо, но и большая, хоть и радостная, ответственность. Сначала – «Топ, топ, топает малыш...», потом – «Носики-курносики сопят...», затем – «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры...»; потом – «Девчонка-девчоночка, темные ночи. Я люблю тебя, девочка, очень...» А дальше уже по апробированному в начале этого изложения сценарию с учетом революционных перемен в обществе.

Переживаю эру «шестидесятников»:
«Возьмемся за руки, друзья, возьмемся за руки, ей-богу...»
Переживает эту эру и советский гимн. Уже не «партия Сталина», а «сила народная нас к торжеству коммунизма ведет».

Ковыляю со всей страной сквозь благостный и сонный застой.
«Не слышны в саду даже шорохи...
Речка движется и не движется...
Трудно высказать и не высказать...»
«И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди...»
«А я играю на гармошке у прохожих на виду...»

...Проходит время. Застой в лице престарелых членов Политбюро ЦК медленно, но верно сходит в могилы у кремлевской стены. Под звуки второго варианта гимна Советского Союза.
Ура-а-а! Перестройка. В воздухе так много озона, что становится трудно дышать. Разрешается все, что не запрещено; пить алкоголь вредно, особенно вино. Виноградники под сруб, зато дорожает «Тройной» одеколон. Гласность на каждом углу, в каждой щели. Все кайфуют – работать некогда, да и негде. «Процесс пошел...» – а вот куда, в какую сторону, не знает даже тот, кто его запустил.

Плюрализм мнений достигает своего апогея: дорвавшиеся до эфира сосунки издевательски смеются в глаза боевым маршалам, а прошедшие через горнило войны героические люди от нечего делать стреляются...
Заработала на все обороты новая «Машина времени». Ресторанные лабухи и напевалы из подворотен, возомнившие себя спасателями культуры и вершителями ее судьбы, поблескивая стеклами очков от близорукости, уверенно напевают:

«Не стоит прогибаться под изменчивый мир,
Пусть лучше он прогнется под нас».

И он-таки прогнулся, этот «изменчивый мир». Ресторанная, блатная, тюремная похабщина заполонила подмостки, сцены, экраны, а с ними и жилища в очередной раз одураченного народа.

«Три кусочека колбаски у тебя лежали на столе.
Ты рассказывал мне сказки, только я не верила тебе».
«Вот такая ты зараза, зараза...
Я дала тебе три раза, три раза...»
«Дай мне только день, дай мне только ночь,
И ты поймешь – я то, что надо!»

Кр-р-ах! Великий, могучий Советский Союз рухнул, развалился, распался, протянул ноги, гикнулся, сыграл в ящик... Под звуки новой музыкальной заставки, спешно названной гимном России.

«Славься, славься Русь моя.
Славься ты, русская наша земля...»

Группа рефлекcирующих интеллигентов, яйцеголовых интеллектуалов, мимикрировавших советско-партийных бомзиков среднего звена, под мудрым водительством перманентно пьяного, но бесстрашного пахана ринулись создавать новый государственный порядок, помпезно названный либерально-демократическим. Круша и разворовывая на своем пути все, что плохо или хорошо лежало, оголтелая камарилья довела страну «до ручки». Обретшие свободу слова, выбора, предпринимательства, веры и духа, большинство граждан уже новой страны воспользовались почему-то лишь свободой голодать, холодать, рыскать по помойкам и умирать задолго до пенсионного возраста. Странный выбор...
А Алла Борисовна между тем пела о любви (очередной и внеочередной); шоумены становились крутыми делягами, а самый Крутой из них – Игорь – писал красивые песенки. Вместо ткацких фабрик появились «Фабрики звезд» – в стране создавались две параллельные, не способные никогда пересечься, жизни страшно богатых и ужасно бедных людей.
...Потом случилась очередная перемена декораций: на смену бесхребетным и оборзевшим, потерявшим все нити управления либералам пришли холодные и прагматичные «питерцы» во главе со своим светловолосым «черным» полковником.
«Гавриилиада» с гимном получила свое дальнейшее развитие. Гимн гениального Глинки вернулся домой, на сцену, а ветхозаветный советский гимн, естественно, с новыми словами, возвратился из ссылки с заключительной строкой припева, редакцию которой следует признать окончательной:
«...Славься страна, мы гордимся тобой!»
Впрочем, все это к моей биографии уже никакого отношения не имело. К тому времени я покинул распавшийся Союз и «вечерней лошадью» отправился в Штаты.

«За кордон, за кордон с перебитым крылом
улетает мой друг, улетает...»

Остаются:
«Во дворе березы – гордость тети Розы,
И пышных два каштана, что так любила Жанна.
Еще стоят два клена – любимцы Соломона...»

Здесь, в эмиграции... Впрочем, я давно уже не эмигрант, а гражданин Великой страны. В штатах песня строить и жить не поможет – надо упираться и терпеть (особенно на первых порах). И хоть жизнь совсем другая, да и сам я здорово изменился, но нет-да-нет ловлю себя напевающим по привычке какую-нибудь песенку из далекого-далека, даже сегодня поднимающую теплую волну в моем охладевшем от времени сердце:

«Кто весел – тот смеется, кто хочет – тот добьется, кто ищет – тот всегда найдет!»


Сонет 1-1


Журчанье арф, дыханье труб
не стоят ломаного гроша,
когда в душе нет звуков музыки хорошей,
когда субъект эмоциями туп.

Сквозь шум и гам спешащей жизни
я слышу нежный ля минор.
Веду я с песней разговор
от детства раннего до тризны.

Ведь песня – зеркало души
и отраженье лет, и зим, и весен.
Плечом к плечу за мною следуя, она,

подруга, нежно говорит мне: – «Не спеши!
Еще не спето нами столько песен,
еще звенит в гитаре каждая струна...»



Сонет №2. Сплошная видимость.

(Зрение)


Первое, что видит новорожденный, – это яркий свет в родильном отделении. Не стану врать – этого первого света я не помню. Самые первые запомнившиеся видения детства – это белые стены родительского дома, их лица моих родителей; конек-качалка, поселковая улица и бредущие по ней кони, запряженные в телеги. Горб моей няньки бабы Текли. Я сижу на этом уродливом холмике, изо всех сил колочу по нему ручонками и ножками, а баба Текля радостно смеется, прижмуриваясь от наслаждения. Кстати, когда немцы уже были в десятках километров от нашего населенного пункта, баба Текля умоляла моих родителей отдать ей ее любимца, чтобы сохранить ему жизнь...

Дальше зрительная память подсовывает мне летнее небо с гудящими в нем зловещего цвета фашистскими штурмовиками, стены каких-то погребов и сараев, где мы прячемся от бомбежек. Суровый профиль отца, осунувшееся и сразу постаревшее лицо матери, отрешенный взгляд бабушки, которой вскоре суждено сгинуть в концентрационном лагере...
Глаза бы мои не видели ужасов того времени, трех бесконечно горестных, беспросветных лет. Но они были, эти годы, и мои детские глаза терзал ужас происходящего...

Но вот война позади (как быстро это происходит, когда в руке перо, а в голове – желание писать о чем-то более радостном). Передо мною весь в развалинах наш некогда красивый поселок. До десятка сохранившихся чудом от бандитского налета домишек. На улицах подбитые танки, сгоревшие машины, зияющие бессильными стволами пушки. Раздолье для босоногой детворы, которая то и дело взрывается на разбросанных в округе боеприпасах...
...Вижу свой 1 А класс в количестве сорока учеников, входящую в помещение «учительницу первую мою» Анну Федоровну. Она будет нас вести до четвертого класса. А потом много лет подряд, даже когда мы уже разбредемся по городам и весям, будет заходить к нашим мамам и спрашивать о делах своих питомцев...
Начинается учебный год в четвертом классе. В класс входит новенькая – сероглазая Лидочка Гончарук, в шестом классе за соседней партой сидит изящная, как статуэтка, с аккуратными косичками Томочка Дендерук. В восьмом классе мне страшно хочется видеть на переменках крепкотелую Надю Дикую из девятого класса. Во всех них я тайно влюблен. Об этом они могут узнать только сегодня. Конечно, если еще живы...

В девятом классе я вижу тревожные любящие глаза Галочки Саркисян. Это моя школьная любовь: здесь уже и прогулки под луной, и первый поцелуй, и... Стоп! Дальше этого тогда не ходили.
...Прекрасная пора, очей очарованье! Я имею в виду студенчество. Мелькание лекций, пар, зачеток, физиономий преподавателей и веселых рож сокурсников; колхоз, военные сборы; одесский порт в ночи простерт, пляжи Лузановки и Фонтана. И лица, лица, лица...
Очарованный, околдованный, и с Одессою тайно повенчанный, с мандатом Комиссии по распределению отправляюсь на «государеву службу» в лесную глухомань.
...Там тоже люди: смотрят, глазеют, видят. То бишь, зрение при деле. Сам смотрю, вижу, крепну и борзею. Наблюдаю как бы со стороны свое карабканье по карьерной лестнице – вот подо мною смена, участок, цех, главное инженерство, дирек... Стоп! Так далеко тогда не заходили.
Лица, лица, лица... Все новые и новые даже в самом близком окружении. Жена, дети, теща – все это заставляет смотреть на окружающее другими глазами. Чего уж тут говорить: зрение работает с полной нагрузкой. Чтобы успеть за течением жизни, вертишься в разные стороны – вперед, назад, направо, нале... Стоп! Так далеко тогда не заходили. Вернее, месткомы и парткомы не рекомендовали.
...С возрастом количество видений возрастает, а способность их запоминать падает. Но остаются незабываемые. Театр! Любите ли вы его, как его люблю я? Наверняка, не меньше моего. Зрительская память хранит увиденного в Ленинграде, в БДТ Иннокентия Смоктуновского в роли князя Мышкина, двадцатипятилетнего Сережу Юрского в роли семидесятилетнего профессора Полежаева; гениального Евгения Лебедева в роли «лошади» (Холстомер). А в Москве-то и Евгения Самойлова, и Ангелину Степанову, Сухаревскую и Прудкина... На глаза попадались Высоцкий, Костя Райкин, Демидова, Зиновий Гердт (правда, с куклой в руках), Андрей Миронов...
В Одессе я лично познакомился (они на сцене, я в зале) с Аркадием Исааковичем (можно не называть фамилию?), Марком Бернесом, Михаилом Александровичем, с Казаковым и Дуровым... В своем провинциальном городке на мои ясны очи являлись Нейгауз и Рихтер, Любовь Орлова и Ростислав Плятт, Гафт и Янковский... Время такое было – искусство все же принадлежало народу.
...В последние годы мне прописали очки, и я вынужден не перегружать свое зрение. Именно поэтому я сознательно обойду всю прозу бытия, которая, по большому счету, и составляет основу пролетающей жизни.
Инструмент моего зрения – глаза – сверкали радостью, когда собиралась семья, когда рождались дети, когда им сопутствовал успех... Они были грустными и наполнялись слезами, когда уходили родные, близкие, друзья. Когда пришла пора прощаться с родиной. Они широко раскрывались от удивления, восхищения, от стрессов, сопровождавших мое становление в новом мире.
Моему зрению повезло увидеть просторы многих морей и двух океанов; остров сокровищ Кубу и другие острова на Карибах. Блеснули передо мной своим великолепием мужественная Испания, нежная Италия, темпераментная Мексика...

...Все это и многое другое я видел собственными глазами. Я благодарен Зрению за свет от операционной роддома до сегодняшнего дня, который помогает мне ощущать всю полноту жизни в отведенном мне Богом промежутке времени в этом мире.

Сонет 2-2
Из всех видений жизни пролетевших
мне памятны сегодня только те,
что будят свет в душевной тьме,
являют призраки годов тех вешних.

Я с ними снова в той поре,
когда деревья только подрастали,
когда из деток взрослыми мы стали,
любимых провожая на заре.

Хоть зрение немного ослабело,
но нет сомнений – взор мой не угас.
Я верю в это, значит я живой.

Сквозь тренинги мое послушно тело,
сквозь вязь писаний бьется конь Пегас,
горит червоный луч заката над лысой головой...


Другие материалы в этой категории: « Поэтическая Страница Миниатюрное чудо »
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии

ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ



Гороскоп

АВТОРЫ

Юмор


Новогоднее настроение: наряжая ёлку, подрался с котом из-за дождика.
* * *
Тост для проводов старого 2020-го: «Ну, не чокаясь!»

* * *
Окей, система распознавания лиц, посмотрим, как ты справишься 11-го января.

* * *
Я вот думаю… маску уже можно дождиком обшивать или ещё рано?

Читать еще :) ...