Гороскоп


ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ


Вход



Юмор

* * *
В развитых странах обсуждают свои проблемы, в недоразвитых - проблемы развитых стран.

* * *
Страшное российское оружие — новая ракета «Сызрань».
При попадании в любой город — хоть Париж, хоть Лондон или Нью-Йорк, он мгновенно превращается в Сызрань

* * *
Мужская логика: Вам холодно? Прижмитесь ко мне. Вам жарко? Разденьтесь...


Читать еще :) ...

Время «Ч». Повесть

Автор: 

От автора
Главный герой повести – школьный учитель истории в нынешней Беларуси, где утвердился диктаторский режим с соответствующей идеологией. Как в этих условиях «сеять разумное, доброе, вечное», как человеку с совестью выстоять среди подлости и равнодушия, оставаясь, несмотря ни на что, оптимистом? Это и есть нравственный стержень повести. А сюжет... Он вовсе не претендует на детектив. Люди познаются не только в крутых ситуациях, но порой и в самых, казалось бы, обыденных.

Так что, дорогой читатель, читай неспешно и размышляй над прочитанным. А как отзовется на него твоя душа – для меня это главное. На это и нацелена повесть.



– Так на чем мы остановились в прошлый раз?
Илья Алексеевич Левашов, учитель истории, слегка прищурившись, устремил взгляд поверх ребячьих голов, словно перед ним раздвинулась стена и предстало то время.
– Вы нам о кронштадтском восстании рассказывали. И в конце урока сказали, что сегодня будем на эту тему размышлять.
– Верно, Валера. Именно размышлять. Думаю, мой монолог подтолкнул к этому. Теперь хочу и вас послушать.
Валерий Климович, невысокий, худенький очкарик и... первый разряд по самбо. Начитанный, любознательный, иногда дерзкий в суждениях. Однажды вступил в спор с учителем о Троцком.
Кто-то возмущенно:
– Уймись, Валерка! Ты совсем обнаглел!
– Не спешите обвинять, – возразил Левашов. – Любой человек имеет право в чем-то сомневаться. Это нормальный процесс познания. Мнение Климовича мне интересно. А теперь о Троцком... Очень непростая личность. Конечно же, он несет полную ответственность за все, что натворили большевики. Но лжи о нем, что этот деятель, как ты, Валера сказал, «насквозь плохой», за минувшие десятилетия нагромоздили изрядно. Так что будем ее разгребать...
Под напором его аргументов Климович признал свою неправоту.
Эпизод вроде и незначительный, но Левашов не пустил его на самотек: пусть поработает на педагогику.
– …В споре со мной Климович вовсе не пытался показать, какой он продвинутый в истории, а искал истину. А это предполагает мужество отказаться от своих заблуждений. Разве не так, ребята?
– Так! – дружно откликнулся класс.
– А коли так, будем пробиваться к истине вместе.
Это его учительское кредо: не заставлять, а побуждать, не вдалбливать, а взращивать, причем, ненавязчиво, без занудливой назидательности.

– ...Итак, о кронштадском восстании...
Его голос вдруг заглушил ворвавшийся с улицы надсадный клокочущий рев. Головы ребят разом повернулись в ту сторону. Левашов подошел к окну. Да, экскаватор. Досадливо сделал несколько шагов вдоль стены. И что этим коммунальщикам вздумалось проводить ремонтные работы именно сейчас, в феврале, когда земля промерзла, а в школе занятия! Им что, лета было мало? Несколько секунд смотрел, как ковш яростно вгрызался в промерзшую твердь. На длинной изогнутой шее, с ритмичной одержимостью сжимая и разжимая свою металлическую челюсть, он напоминал пасть хищного чудища.
– А что? – смягчился Левашов. – Работящая тварь. Ишь как усердно роет землю!
Еще несколько шагов, и раздражение ушло. Вернее, заставил себя его убрать. И чего взъярился на коммунальщиков? Может, понадобилось срочно заменить трубу. В жизни без помех никак не обойтись. А коль ты учитель, вот и показывай личный пример самообладания при том или ином осложнении.
Плотно закрыл форточку. Рев заметно поубавился.
Улыбнулся.
– Экскаватор нам экзамен учинил: крепкие ли у нас нервы?
– Крепкие, Илья Алексеевич!
– Тогда продолжим...
За свой стол не сел. Вошло в привычку: уж если что-то излагать, то, как правило, в движении. Как однажды пояснил: мысли надо встряхивать, а то слипнутся в мозгах, и наружу их не вытащить.
Только на этот раз, прохаживаясь, привычного комфорта не испытывал. Впервые надел новые туфли. Когда примерял в магазине, вроде бы вполне были по ноге, а теперь вдруг закапризничали. Жмут, лукавые. Однако виду не подавал, успокаивая себя: ничего, разносятся.

Неожиданно подумалось: а ведь учебник, по которому ему предписано учить ребят, тоже жмет, и еще как, своей штампованной идеологией. Вот к нему-то притерпеться он не сможет. Тут уж лучше босиком, хотя можно и на колючки наступить.
В учебнике о кронштадтском восстании – вскользь, да и в учебной программе эта тема не значится. Тогда зачем он к ней обратился, рискуя навлечь на себя неприятности?
Зачем? Этот вопрос задал себе еще накануне. И сам же себе ответил: А затем, чтобы ребячьи мозги работали в унисон с душой. Тема-то куда как боевая! Так что, Илья Алексеевич, коли пошел в учителя, совесть свою учебником не прикрывай.
– …На прошлом занятии я вам говорил о причинах восстания, его ходе, подавлении. Помните, упомянул: восставшие кронштадтцы направили в Петроград делегацию – убедить власть, что с продразверсткой надо кончать, и вообще, в стране нужны демократические перемены. Делегация была арестована и вскоре расстреляна. А ведь Ленин, Троцкий, как и многие другие большевики, уже тогда прекрасно понимали: матросы-то правы! Продразверстка себя изжила, как и вся политика военного коммунизма. Можно было волнения в Кронштадте уладить миром, безо всякой крови?
– Можно! – снова подал голос Климович.
– Тогда почему парламентеров расстреляли?
– Потому что власть подлая.
– И все-таки, – пробивал Левашов пока еще не оглашенную свою мысль, – какая тут скрытая пружина такой жестокости? Думайте, ребятки, думайте.

Поднялась Лена Криницкая. Единственная в классе со старомодной косой, в серой кофточке, закрывающей грудь. На его уроках активничала редко. Но если поднимала руку, было что послушать. Левашов припомнил: в школьном альманахе – ее небольшой рассказ.
– Климович правильно сказал: власть подлая. А я бы еще добавила: и трусливая. Боялась своего народа. Боялась, что пример кронштадтцев мог всколыхнуть Петроград, да и другие регионы. Тогда этой власти конец. Вот и свирепствовала, чтоб другим было неповадно.
Левашов просиял. Именно такого ответа и добивался. Умница Лена! Так и сказал перед классом.
И еще почти три четверти урока потратил на «размышлизмы», то и дело запуская вопросы, в которых звучало: «почему?..»
В заключение похвалил всех выступивших:
– Я доволен вами, ребята. Убедился: вы – мыслители, а не зубрежники.
«Мыслители» довольно улыбались.
– А теперь хотелось бы послушать Нину Фроленкову. Она у нас скромница...
В классе смешок: это Нинка-то скромница? Девица бойкая, острая на язык. А вот на уроках активности не проявляла. Видно, ее мысли в школе частенько были заняты чем-то другим.
Нехотя поднялась. Плавным движением убрала локон со лба. Стрельнула по Левашову кокетливым взглядом и застыла этакой изящной статуэткой. «Такую хоть сейчас на подиум, – подумал он усмешливо. – Уж там бы проявила себя во всем блеске».
– …Что ты думаешь о причинах неудачи этого восстания? Имелись ли у него шансы на успех?
После тягостной паузы Фроленкова кое-что выдавила из своей пока еще слабо загруженной памяти, но на прямой вопрос так и не ответила.
Левашов, скрестив руки на классном журнале, задумчиво:
– Нина, мне нужна твоя помощь.
Ее подкрашенные брови вздрогнули.
– Вам моя помощь? В чем, Илья Алексеевич?
– Стань по моему предмету отличницей. Поднимешь средний балл успеваемости, а меня, глядишь, и на педсовете похвалят.
Класс хохотнул. Нинка, обалдев, подвигала ресницами, но все-таки нашлась:
– Ну, разве только ради вас.
Снова хохот. Когда смешливая волна спала, он уже серьезно:
– У тебя компьютер есть?
– Есть, Илья Алексеевич. Но при чем тут компьютер?
– А при том, что он по данной теме может сослужить тебе добрую службу. Войди в Интернет, набери «Кронштадтское восстание» и нажми клавишу. Выскочит то, что надо.
– Но ведь есть учебник...
– Учебника для отличной оценки мало. Во всяком случае, у меня. Да и не все там, скажу откровенно, соответствует истине. Немало есть такого, что усердно подогнано под те или иные идеологические установки. А История – особа привередливая. Домыслов не терпит: ей подавай только то, что было на самом деле.
Класс замер. Критикует учебник! Такого в школе не слыхали.
– …На эту тему мы еще поговорим. Так вот, Нина, сопоставь информацию, которая тебе откроется, отбери то, что по твоему мнению, заслуживает доверия. Кое-что выпиши. И непременно подумай над фактами. На следующем занятии побеседуем.
Забегая немного вперед, можно отметить: за неделю мыслителем Фроленкова не стала, но уже сыпала фактами, сдабривая их вполне логической солью: «Таким образом», «стало быть», «отсюда вывод...»
В конце того занятия Левашов, закрыв журнал, раздумчиво сделал несколько шагов.
– ...Только что мы перевернули трагическую и вместе с тем героическую страницу нашей истории. В советские годы кронштадтское восстание называли не иначе как контрреволюционным мятежом. Да и сейчас в школьном учебнике верной оценки этому событию нет. А я думаю так... Кронштадтцы поднялись против зла, не очень просчитав, какие у них шансы на победу. Однако поднялись решительно – не ужились с рабским смирением. Достойны ли светлой памяти эти люди?
– Достойны! – в едином порыве отозвался класс.
– Тогда почтим их память минутой молчания.
Все встали.
– ...И в заключение прочитаю отрывок из «Песни о соколе» Алексея Максимовича Горького. По-моему, это перекликается с тем, о чем мы только что говорили.
О, смелый сокол, в бою с врагами истек ты кровью. Но будет время – и капли крови твоей горячей, как искры вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!
Пускай ты умер! Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!
Безумству храбрых поем мы песню!
Зазвенел звонок, но в классе – по-прежнему тишина. Тишина старта перед взлетом души.

В юности о поприще педагога он и не помышлял. Привлекала романтика военной службы. Окончив артиллерийской училище, получил назначение в Забайкальский военный округ, неподалеку от китайской границы. Сопки, глухомань. Конечно, скучал по родному Минску, с нетерпением ждал отпуска. А в Минске, кроме родителей и друзей, его ждала Ольга, Олюша, как он называл ее, студентка филфака университета.
Познакомились во время его первого офицерского отпуска. Лето, полуденный зной. На проспекте поравнялся с девушкой в блузке-безрукавке и светлых шортиках. Еще не видя ее лица, отметил: фигурка – у-ух! Обгонять не стал.
– Извините, не подскажете ли, как отсюда пройти к Северному полюсу?
Это его уличная шутка для знакомств с девушками. В ней и проверка чувства юмора. При этом готов был услышать и такое: «Насчет Северного полюса не знаю, а вот дорогу к дурдому подсказать могу». И на такое у него заготовка: «Вот и ладненько. Показывайте. Давно туда собирался: слишком много дури накопилось. Пора и поумнеть». А уж дальнейшая реакция незнакомки – полный простор для импровизации.
Эта с прямым ответом не спешила. Повернула к нему голову, обдав насмешливым взглядом.
– От жары спасаетесь? Ну-ну... Только шагать до полюса далековато. Вспотеете.
Где-то он прочитал: лицо – оболочка души, глаза – ее зеркало.
Лицо у нее, ничего не скажешь, миловидное. А глаза... Да не глаза, а глазищи – такими они показались ему огромными, притягательными, излучавшими какой-то особый, таинственный свет. И тембр голоса – такой же неповторимый, будто в нем растворена музыка.
Илья, уже забыв о своих заготовках, замедлил шаг.
– Ничего, я выносливый. Так как все-таки пройти к полюсу?
– Как? – Улыбнулась. – Да очень просто: повернитесь спиной к солнцу, ухватитесь за меридиан, и по нему – вперед!
– Что-то я этого меридиана не вижу...
– Тогда зайдите в «Спорттовары» и купите компас.
– Спасибо за конструктивный совет. Но это я сделаю несколько позже. – И неожиданно выпалил: – Вы не очень торопитесь?
Столь дерзкий вопрос словно сорвался со стопора. Такой прыти от себя не ожидал и в следующее мгновенье уже внутренне напрягся: самое время резко одернуть нахала. Чего он лезет со своими дурацкими вопросами!
Она вскинула на него вопрошающий взгляд.
– Что значит «не очень?» – И уже философски: – У нас в запасе вечность.
– Во-во! – взбодрился Илья. – И я так думаю. Тогда что нам стоит в такую жару зайти в кафе-мороженое и отщипнуть у вечности, ну, скажем, полчасика?
Видимо, и у нее проклюнулся интерес к этому статному, чудаковатому парню, рискнувшему столь весело добиваться ее расположения.
– Ну что ж... Раз вы такой горячий, вам действительно не помешает охладиться. – Задумалась. – Мне, пожалуй, тоже. – И совсем по-простецки: – Ладно, пошли.
Потом он напишет:
Он взглянул, она взглянула
И друг к другу потянуло...
Великое притяжение. Без него этот мир уж очень бы потускнел.

Но тогда, в их молодую безоглядную пору, о философских материях меньше всего думалось. Занимало другое: куда пойти в ближайший вечер. Сходили в кино, побывали на художественной выставке, а то и просто бродили по парку и говорили, говорили...
Она – бывшая детдомовка. Родители погибли в автокатастрофе, когда ей не было и трех лет. Сейчас снимает комнату у дальней родственницы.
Жизнь в детском доме наложила на нее своеобразный отпечаток: неприхотливость в быту, простота в отношениях и... затаенная тоска по ласке. В Илье подкупило, что за внешней галантностью проступало что-то сердечное, порой порывистое, неподвластное никаким расчетам.
…Шли они по длинному подземному переходу к метро у площади Ленина. Прислонившись к стене, девушка играла на скрипке полонез Огинского. Время позднее, поток прохожих поредел. У ног музыкантши – картонная коробка – для денег. Но их там немного, да и то бумажная мелочь. Люди спешили по своим делам и, судя по картонке, музыка их не очень-то трогала. А играла девушка вдохновенно, будто перед ней переполненный зал и стоит ей только опустить смычок, как тишину разорвет гром аплодисментов.
Еще не доходя до скрипачки, Ольга раскрыла сумочку.
– Погоди, – остановил ее Илья и полез в карман. – Ты же не одна: с тобой кавалер.
Вытащил крупную купюру, на которую можно и в кафе посидеть.
«Да ты что?! – хотела остановить его Ольга. – Кавалер-то кавалер, но ведь не богач. Лейтенанты денег лопатами не гребут». Однако промолчала.
В коробку он денежку не кинул. Наклонился и аккуратно положил.
Девушка, продолжая играть, благодарно кивнула.

Они с минуту стояли, зачарованные музыкой. И вдруг он резко сжал ее ладонь и задержал в своей. Мимолетный жест. Но как много для нее значил!
Вскоре пригласила его «на чашку чая». Илья решил чашкой чая не ограничиваться и прихватил бутылку с пакетом колбасы и сыра.
– За что будем пить?
Подержав бокал несколько секунд, пропел:
Пьем за яростных и непохожих,
За презревших грошовый уют...

– За яростных пить не буду, – воспротивилась Ольга. – Слишком много ярости и просто злобы скопилось в этом мире. И нечего презирать уют. Создавать его – занятие куда как достойное.
Илья встал.
– Критику предыдущего оратора признаю вполне справедливой. Меняю свой тост. Пьем за добрых и веселых, умеющих жить со вкусом.
– Вот это я поддерживаю, – чокнулась с ним Ольга.
«Хорошо посидели». Она показала свой фотоальбом. Вот здесь – с родителями, совсем малышка. А это уже детдом... На детдомовских снимках лицо ее уж очень серьезно. Ни на одном из них не увидел улыбки.
Да-а, досталась ей судьбинушка... И ему стало как-то неловко: он-то вырос в родительской ласке, а каково было ей в детдоме, где эта ласка всегда в дефиците!
И еще отметил: в комнате, можно сказать, образцовый порядок и поистине уют. На окне – белоснежная занавеска, кровать аккуратно заправлена таким же белоснежным покрывалом. На туалетном столике перед зеркалом – рядком цилиндрики с помадой, флакончики. А на трехэтажной книжной полке – никаких побрякушек: только книги в безупречном равнении, как солдаты в строю. И еще магнитофон.
Подошел к полке, всмотрелся в обложки. Лермонтов, Блок, Есенин, Евтушенко...
– Ты, я гляжу, неравнодушна к поэзии.
– Еще как! И к некоторым песням... Хочешь послушать одну? Я ее очень люблю.
– Послушаем.
Нажала на клавишу. Негромкий с хрипотцой голос, явно не рассчитанный на большие залы. И не столько пение, сколько доверительный, душевный разговор.
Спокойно, дружище, спокойно,
У нас еще все впереди...
Илья аж вздрогнул: да это же Юрий Визбор, его любимый бард! Надо же, как совпали их вкусы.
Пригласил и ее к себе домой, вернее, к своим родителям.
Его родители... Отец пришел с войны 32-летним, с двумя орденами, медалями и… осколком в коленном суставе. Воевал в пехоте сержантом. Три ранения, полгода в госпиталях. Ходил с трудом. По профессии – строитель-монтажник, но теперь-то куда?
Жена моложе его на восемь лет. Работала сборщицей на заводе, пела в художественной самодеятельности. Поженились весной 1941-го. Тогда же его послали в командировку на Урал – на стройку металлургического цеха. Вместе прожили всего-то недели три. А тут война... В 1942-м с него сняли «бронь» – и на фронт. В марте 45-го – последнее, уже тяжелое ранение в ногу и контузия. За месяц до его возвращения из госпиталя она стала профессиональной певицей в музыкально-инструментальном ансамбле. Первые гастроли, аплодисменты, дарственные цветы... Потом он узнает: пела и при немцах в офицерском клубе.
Встретила мужа довольно буднично – без слез и восклицаний, будто и не было почти четырехлетней разлуки.

Вскоре после его возвращения отправилась на очередные гастроли. Он терпеливо ждал... Но ее приезд радости не принес. Неся из кухни тарелку с борщом (сам варил к ее приезду), у стола оступился. Тарелка резко качнулась, плеснув часть варева на ее платье.
Вскочила с криком:
– Ты что, уже и тарелку донести не можешь?! Недотепа!
Он мрачно усмехнулся:
– Да, после госпиталей стал недотепой.
Вечер был испорчен.
С истерзанным коленом становилось все хуже. Пришлось лечь в больницу. После обследования хирург огорошил: образовался тромб, грозящий летальным исходом. Удалить его невозможно. Единственный выход – ампутация ноги.
У него было такое же состояние, как в 44-м под Ровно, когда лежал на картофельном поле в полузабытье, истекая кровью, а потом его куда-то несли на плащ-палатке. Очнулся в медсанбате от острой боли, волнами бившей в колено. И тогда подумал: самое страшное на войне – не постоянная угроза смерти. К ней можно привыкнуть. Самое страшное – это дикая, безостановочная боль, когда твой мир замыкается только в ней, и ты – уже полная беспомощность.
Безнадежно махнул рукой:
– Делайте, как считаете нужным.
Из больницы вышел на костылях, без ноги.
Стал замечать: его инвалидность вызывала у нее раздражение.
Часто вскипали ссоры, порой по ничтожному поводу. То один ее упрек, то другой, и он уже не сдерживался. А когда наступало затишье, теплоты все равно не ощущалось.
Как-то завел разговор о детях. Не пора ли им заиметь ребенка? Ведь прошло почти три года, как вернулся с войны. В ответ – новое раздражение:
– А кто будет его выхаживать? Ты, что ли, на своих костылях? А у меня сам знаешь, какая работа: нынче здесь, завтра там.
Иногда задумывался: а женат ли он? И вообще, что он в ней углядел весной 41-го перед тем, как пойти в ЗАГС? Красивые ножки? Они и сейчас красивые, как и вся ее внешность. А душа? Вот здесь-то, пришел к горькому заключению, и вся заковыка. Эх, Алексей Михайлович, подвело тебя зрение: стекляшку, блестевшую на солнце, принял за золотой слиток.

Однажды она вернулась с очередных гастролей необычно приветливая. Чмокнула его в щеку, напевая, хлопотала на кухне, накрыла стол, поставила, к его удивлению, бутылку водки.
– Это по какому же случаю бутылка? По случаю твоего возвращения?
Внутри его сладко екнуло: а вдруг она что-то в их до этого невеселой жизни решила изменить к лучшему? В этом отношении иногда расставания полезны.
– Сейчас скажу... – Вздохнула. – Ты прости меня, Алеша. Сам понимаешь: надо нам расстаться. Детей мы не завели, так что практически теперь нас мало что связывает. Разве что штампы в паспортах. Но это поправимо. Ты должен меня понять... (Снова вздох.) Работа у меня разъездная, быть тебе прислугой – не получится. Я ведь пока молодая, еще могу устроить свою личную жизнь...
Он тяжело поднялся.
– Валяй, устраивай! – И... костылем смахнул со стола бутылку со снедью.
– Да ты еще и псих!
Хлопнув дверью, ушла.
Потом ему сказали соседи: было к кому. Ушла к руководителю ансамбля. Их «отношения» не составляли тайны. Алексей еще лежал в больнице, а маэстро уже несколько раз ночевал у нее.
Душевный надлом, ощущение своей ненужности стали для бывшего фронтовика, а теперь инвалида, страшной явью.
Он остался один, совсем один. Отец умер еще до войны, мать, как рассказали потом соседи, в 1943-м, спасаясь от голода, ушла из оккупированного Минска в деревню, но и там не выжила: погубило белокровие. Младший брат, призванный в армию перед самой войной, пропал без вести.
В то время не в ходу было слово «депрессия». К услугам психологов в таких случаях не обращались. Обращались чаще всего к бутылке.
И он запил. Да так, что полностью утратил контроль над собой. Оброс щетиной, ходил грязный, понурый. Но чаще лежал дома, а протрезвев, тащился в магазин не только за хлебом и кое-какими продуктами, но и за «опохмелкой».
Его инвалидной пенсии уже явно не хватало. Пришлось искать хоть какой-то заработок. Спасибо районному военкому, тоже бывшему фронтовику: помог устроиться в сапожную мастерскую. Работа в какой-то степени подтянула: как-никак определенные обязанности. И все-таки несколько раз срывался.


Продолжение следует



…В тот холодный осенний вечер соседка Настя, знавшая Алексея до войны, увидела его лежащим на мокрой после дождя земле неподалеку от дома. Наклонилась. Дышит. А перегаром несет, хоть нос затыкай.
Так, понятно... Стала тормошить его.          
– Леша, да вставай же! Ну что ты валяешься? Замерзнешь!
Он приподнял голову, тупо посмотрел на нее.
– А я и хочу подохнуть...
– А я хочу, чтобы ты снова стал человеком.
Приподняла его. Подобрала костыли. Кое-как дотащила. Благо, жил на первом этаже. В его кармане нащупала ключ от квартиры. Открыла. Стянула с него влажную одежду, уложила на кровать...
Заглянула к нему поздним утром. Он уже встал.
– Ну что, отоспался?
Виновато опустил голову.
– Вчера малость перебрал...
– Твою малость на себе испытала. – И уже властно: – Ну вот что: с выпивками пора кончать! Ты же был нормальным мужиком. Встряхнись, Леша! – Взяла его за руку. – Пока не исправишься, будешь у меня под домашним арестом. (Усмехнулась.) Беру над тобой шефство.
Алексей растеряно молчал. И вдруг вырвалось:
– Бери!
Насте тогда было 28. Он помнил ее еще девчонкой – приехала с родителями в Минск в 1930-м из белорусской глубинки. Потом по случайным оговоркам новых соседей догадался: бросив хозяйство, бежали от раскулачивания, а точнее, от высылки в северные края. Настин отец работал сторожем. В 1938-м его арестовали за «антисоветскую агитацию»: на какой-то вечеринке в подпитии сказал что-то нелестное о колхозах. На следующий день Настя с матерью, выстояв очередь к окошку в городском управлении НКВД, пытались выяснить: где он, что с ним? Дежурный, покопавшись в книге записей, передачу для арестованного не принял.
– Его уже отправили по этапу.
– Куда?
– Мне не докладывали. – Закрыл книгу. – Следующий!
Все их попытки хоть что-то выяснить оказались тщетными. Был человек, и сгинул. А к ним прилепился зловещий ярлык: «семья врага народа». Соседи и просто знакомые общаться с ними избегали: боялись «загреметь». И только с Левашовыми сохранились прежние отношения. Насте запомнилось... Алексей, тогда широкоплечий рослый парень, пришел к ее матери.
– Тетя Шура, у вас, я знаю, крыша прохудилась. Давайте поправлю.
С собой принес инструменты, кусок жести.
Поправил. В следующий раз отремонтировал примус.
Уже тогда положил глаз на Настю, стройную, немного игривую, во всяком случае, с ним, как ему показалось. Улыбка у нее действительно была загадочной. Не Джоконда, о которой он тогда не имел представления, но все-таки... Однако Настя его простодушных ухаживаний тогда не приняла. У нее уже появился жених, а она – девица строгая.
И вот спустя семь лет судьба свела их снова. Настин жених погиб на фронте. Мать погибла во время бомбежки оккупированного Минска советской авиацией. Жила этажом выше в том же двухэтажном деревянном доме, уцелевшим в лихолетье войны. Несколько дней подряд, взяв у Алексея ключ, спускалась в его квартирку – наводила порядок: вымыла полы, выстирала и повесила занавеси, расставила на кухне по полкам посуду...
В первый же вечер, приковыляв с работы и увидев итог ее стараний, был приятно изумлен.
– Настюша... Ух, как ты здорово прибрала в моей хибаре! Сколько я обязан тебе за твои труды?
Хитровато улыбнулась:
– Всю получку.
– Как? – не понял он.
– А вот так: до последнего рубля. Буду твоим казначеем. Так что о выпивке забудь. – И показала ему фигу.
Столь решительный напор поверг его в замешательство. Какое-то время молчал. А Настя развивала наступление:
– С костылями надо расстаться. Завтра отпрошусь с дежурства (работала в больнице санитаркой) и пойдем в поликлинику заказывать протез.
Держась за ножку стула, придвинулся к ней, обхватил за талию и притянул к себе. Она лишь вымолвила:
– Горе ты мое...
К нему уже вернулся дар речи.
– Настенька... Спасательный мой круг... И чего я, дурак, с этой бутылкой связался! Все, с этим завязано! Будь моим казначеем. Будь! А с горем мы покончим.
В тот вечер она впервые не вернулась на свой этаж.

Их припозднившийся союз, что одуванчик в сентябре. Головки его бесчисленных собратьев поседели еще в июне, а вскоре и облысели, а он, один из немногих, и осенью радует глаз густой оранжевой шевелюрой. Вот уж поистине, каждому свое время.
И что Настя нашла в нем, инвалиде и опустившемся выпивохе? – терзался в раздумьях Алексей. – В какие глубины его души проникла, если взвалила на себя такие хлопоты о его быте? А может, вспомнила тот давний эпизод из своего детства, участником которого оказался и он?
Было это, кажется, году в 30-м. Алексей уже трудился на заводе разнорабочим. А Насте тогда лет десять было. Однажды увидел ее на улице зареванной.
– Кто обидел?
Всхлипывая, рассказала... Мать послала в магазин за продуктами. Двое незнакомых мальчишек пристали к ней. Один схватил ее за руки, а другой вытащил из сумки кошелек с пятью рублями. И сразу деру со своей добычей.
…Несколько секунд он молча раздумывал. И, словно стряхнув колебания, решительно сунул руку в брючный карман.
– Держи! – протянул ей пятерку. – И перестань реветь.
Она благодарно застыла с открытым ртом....
Эх, память, память, непредсказуемая хранительница наших поступков! Иногда наглухо закрываешь свои двери, а бывает, распахиваешь даже от легкого прикосновения.

Что Настя знала о нем, кроме мимолетных соседских встреч? Ведь не рассказывал ей, как в июне 42-го при отступлении на Дону вызвался добровольцем в группу прикрытия. Вел огонь из пулемета, пока не кончились патроны. Из их группы почти все погибли. Тогда и получил свою первую боевую награду – медаль «За отвагу». И о другом случае – под Белгородом в августе 43-го – тоже ведь не рассказывал.
…Телефонная связь их роты со штабом батальона прервалась, и он был ночью послан туда с донесением. На обратном пути в предрассветных сумерках услышал стон. В воронке от снаряда лежал... немец.
Как он сюда попал? Скорее всего, после отбитой вчера их атаки. Наклонился над раненым. С его пересохших губ слетело еле слышное: «Вассер...» Немецкий Алексей совсем не знал, однако догадался: пить хочет. Поднес к его пересохшим губам флягу... Немец совсем молоденький, видать, недавно призвали. Правая штанина выше колена набухла кровью...
Спустил с его бедер штаны. Рваная рана, кровь еще сочится. Снял с себя гимнастерку, нижнюю рубаху. Нарезал штыком винтовки несколько лоскутов, перевязал рану. Ну, а дальше как с ним быть? Вздохнул. Такая, значит, выпала ему сегодня доля. Приподнял раненого. Тот громко застонал.
– Терпи, фриц или как там тебя...
Взвалил его себе на спину. Поплелся.
Изо рта немца попахивало чесноком. Алексей сначала досадливо морщился, а потом этот запах перестал ощущать. Даже позавидовал. Видать, у фрицев он в паек входит. Для здоровья. А у них в роте про этот целительный продукт давно забыли.

Каждые сто шагов привал на пару минут. Такую себе определил ходовую норму. Привал-то привал, но снять немца с себя – проблема. Не скинешь же его со спины как мешок с картошкой. Понимал: каждое резкое движение для раненого – взрывная боль. Становился на четвереньки, ложился на живот и осторожно стаскивал на землю свою живую ношу. Приноровился и подниматься с ней. И здесь без рывков, медленно, натужно, но аккуратно, словно выполнял на производстве тонкую работу.
На последнем привале, лежа на спине, вдруг ощутил легкое прикосновение к своей ладони. Слегка повернул голову. Немец пытается ее пожать, только сил у него на это уже не осталось. Смущенно улыбнулся и... приложил руку к своему сердцу.
Алексей все понял.
– Да ладно тебе!..
Как он доволок немца от той воронки в свою роту, откуда силенки взялись, потом сам удивлялся.
…Выслушав краткий доклад связного, ротный раздраженно рубанул ладонью:
– Зачем ты притащил этого дохляка? И что теперь с ним делать?
– Товарищ старший лейтенант... Ну не мог я его, беспомощного, бросить.
– Не мог, говоришь? Коль ты такой жалостливый, пристрелил бы, чтоб не мучился.
– Но мы же люди...
У него было такое ощущение, будто это говорит какой-то другой человек, а он – просто обессиленная плоть с притупленными чувствами. Хотелось лишь одного: раствориться в сне, самом желанном блаженстве, выданном этой плоти пожизненно. Только война проклятая то и дело сон куда-то отодвигает. Потом, потом... Если, конечно, не заберет саму жизнь.
Ротный молча прошелся по блиндажу. Остановился. И вдруг тихо, с несвойственной ему мягкостью:
– Да, ты прав. Мы – люди. – И уже по-командирски: – Старшина! Немца – в медсанбат! А ты, Левашов, часика четыре поспи. Умаялся за ночь. Твоего фрица посчитаем за «языка». Вторую медаль получишь.

…Как все переменчиво в этом мире! Еще неделю назад беспомощным был он, а его спасительницей стала Настя. Смотрел на нее, уже спящую, в каком-то сладостном оцепенении. Да нет, не приснилось. Кончиками пальцев прикоснулся к ее обнаженной груди...
Обошлись без свадьбы, а тот день, точнее, вечер 25 сентября 1948-го, стал их праздником, их памятной датой. Они неукоснительно отмечали ее и только вдвоем.
Шел год за годом, а ребенка у них все не было. Они уже потеряли надежду. И вдруг, как солнечный луч, пробившийся сквозь тугую хмарь, – беременность... Сына назвали Илюшей – в память Лешиного фронтового друга, погибшего в конце войны.

– Мама, папа, принимайте гостью! – простер Илья широкий жест в сторону спутницы.
– Проходите, проходите, рады будем.
В глазах родителей – напряжение. Понимали: не просто так привел он эту девушку. Ну, ну, посмотрим...
Но смотрины как таковые она тут же пригасила:
– День добрый, товарищи родители! Меня зовут Оля. – А как вас зовут, я уже от Илюши знаю.
Весело сказала, с подкупающей улыбкой. А дальше – никакого напряжения, будто давно уже знакома с этими людьми.
И здесь «хорошо посидели». Ольга была немногословна и, в общем-то, сдержанна, но ее умение слушать, непринужденность и вместе с тем деликатность создали между нею и родителями Ильи невидимый доверительный мостик.
После застолья стала собирать со стола посуду.
– Да вы что! – воспротивилась Настя. – Я сама.
– Не лишайте меня удовольствия, – парировала гостья. И уже тоном лектора, наставительно рубя воздух указательным пальцем: – Ученые недавно установили, что мытье посуды активизирует работу капилляров и благотворно действуют на центральную нервную систему, снимая стрессы и всякие дурные мысли.
– Как-кая сенсация! – подключился Илья к столь животрепещущей теме. – Тогда и меня возьмите. Значит так... Я транспортирую посуду на кухню, мама моет, Оля вытирает, а ты, папа, как глава семейства, осуществляешь общее руководство, контроль и подводишь итоги. Итак, начали!
…Когда Илья пошел провожать Ольгу, Настя нетерпеливо мужу:
– Ну, что скажешь, мой милый?
– А что тут говорить! – Алексей задумчиво посмотрел в окно, в ту сторону, куда только что ушли молодые. – Думаю, девка и тебе приглянулась. Только поедет ли из Минска в Илюшкину глухомань?
Предложение выйти за него замуж сделал ей лишь после того, как она получила диплом: не хотел срывать ее учебу.
– Поедешь ко мне в Забайкалье, в Нижние Бугры?
Так называлась деревенька, возле которой располагался их артполк.
Ответила не сразу.
– И что я буду делать в этих твоих Буграх, да еще нижних? Преподавать солдатикам изящную словесность?
– Будешь офицерской женой. А что? Серьезная профессия. – Задержал на ней испытующий взгляд. – Посмотрим, какая ты претендентка на рай в шалаше. Приедешь – устрою день открытых дверей, чтобы увидела этот рай во всей красе. А потом – вступительные экзамены.
Ольга рассмеялась.
– У тебя конкурс?
– Пока не объявлял. Потому что одна кандидатура внушает оч-чень большие надежды.
Она приехала в его Нижние Бугры. И осталась.
Гарнизонный рай – комнатушка в бревенчатом бараке с «удобствами во дворе», клуб-развалюха, больше напоминающий сарай, магазинчик-«универсам», вязкая грязь на улочках военного городка – все это поначалу воспринимала как экзотику в турпоходах.
Все-таки нашла себе дело по душе: сколотила хор из офицерских жен, ставший вскоре костяком полковой художественной самодеятельности.
А Илью поглотили служебные дела. Они ему были не в тягость. Очень впечатлила его фраза из кинофильма «Офицеры»: «Есть такая профессия – Родину защищать».
Полковые будни, однообразные, как доски в заборе, периодически разреженные выездами на полигон, стрельбами, нарядами, строевыми смотрами, инспекторскими проверками, не погасили в нем то, что называют лирикой.
Однажды вечером, когда выпало подходящее время, взял гитару и негромким тенором начал исповедальное:

Понимаешь, это странно, очень странно,
Но такой уж я законченный чудак:
Я гоняюсь за туманом, за туманом,
И с собою мне не справиться никак...

Ольга подхватила:
Люди посланы делами, люди едут за деньгами,
Убегая от обиды и тоски,
А я еду, а я еду за туманом,
За мечтами, и за запахом тайги...

Дуэт у них получился очень даже неплохой. И уже в следующий раз, когда накатило лирическое настроение, Илья, широко взмахнул рукой:
– Ну что, сгоняем за туманом?
Но Ольга только слушала, задумчиво подперев голову рукой.
А лейтенант снова преображался, озаренный каким-то внутренним светом, весь уходя в песню, словно он и есть тот безоглядный романтик, отрешенный от всякой житейской суеты.
…Пусть давным-давно набиты
Мне в дорогу чемоданы,
Память, грусть, невозвращенные долги...
А я еду, а я еду...

И вдруг Ольга резко положила руку на струны.
– Ты что? – поперхнулся он на оборванном куплете.
Она с деланным возмущением:
– А ты вдумайся в смысл того, что пропагандируешь. Этот твой герой ведет себя непорядочно: долги-то не вернул! Пусть сначала вернет, а уже потом едет за туманом. И уж если он такой простодушный, непрактичный, то зачем ему битком набивать чемоданы? Что за барахло собирается тащить в тайгу? Что-то темнит парень.
Илья расхохотался. А потом, прислонив гитару к стене, встал, резко бросив руки «по швам».
– Мой генерал! Вы абсолютно правы. Не доглядел. Не проявил бдительность. Ваше замечание принимаю к исполнению! Этого легкомысленного, безответственного туриста заменю другим. Завтра представлю его на утверждение.
Стихи Илья писал еще в курсантскую пору. Поэтом себя не считал, но иногда выдавал весьма веселые строки, которые становились в их батарее «хохмами». Особой популярностью пользовалась его поэма «Евгений Онегин – курсант-первогодок». Было там и такое:
Судьба Онегина хранила.
Сапожки-кирзачи вручила,
Ремень, шинель и... старшину.
– Тяни носок и выше ногу!
И он тянул... Не ногу, правда,
А резину.

Прошелся и по Пушкину:
Легко ему блистать талантом,
Когда другой работы нет.
Но если б Пушкин был курсантом,
То вряд ли был бы он поэт.

Потом перед своими слушателями внес поправку:
– Ребята, каюсь: курсант Пушкин все равно бы писал стихи. Но где? Скорее всего, на губе. Уж туда со своим вольнолюбивым характером дорожку бы проторил.
…В следующий вечер Илья, усадив Ольгу на тахту, встал перед ней с гитарой.
– Итак, после кадровой замены новый герой песни, как уже установлено, относится к своим долгам и чемоданам совсем по-другому (Сел рядом.) Па-а-ехали!
Я в дорогу чемоданы
набивать не собираюсь:
Для нее вполне хватает рюкзака.
Всем вернул долги
и с чистою душою отправляюсь
И тебе мое веселое: пока!

Пропев, крутанул голову к Ольге:
– Ну как?
– Потрясающие! Теперь твой герой как истинный романтик и порядочный человек может смело ехать за туманом.

С туманами в их глухомани дефицита не было. По утрам после осенних дождей они обволакивали всю округу, да так, что окрестные сопки виделись крошечными островками в густой, таинственной серости. Эта серость, переходящая из визуальной в житейскую, на некоторых действовала удручающе. От нескольких офицеров и прапорщиков уехали жены. Лейтенант Гайдук в поисках зацепки для увольнения из армии однажды утром... залез на крышу домика, где жил замполит полка, и уселся на трубу. Дым, естественно, повалил вовнутрь.
Замполит, выскочив на улицу, завопил:
– Что вы себе позволяете! У вас уже ничего офицерского не осталось?
Гайдук невозмутимо:
– Осталось, товарищ подполковник. Как видите, на мне офицерские брюки. И вот еще полевая сумка. Я ее для подстилки на трубу положил.
Лейтенанта направили в окружной госпиталь на психиатрическую экспертизу. Что он там плел врачам, до Ильи не дошло. Но в конце концов из армии его уволили. Перед отъездом был весел и полностью «адекватен». И даже признался:
– В такой армии служить не хочу.

Вот тогда Илья впервые задумался. «В такой»... А какая она, эта Советская армия, которой отдает лучшие свои годы? Такая уж «несокрушимая и легендарная», как в песнях, кино, учебниках истории и прочих пропагандистских вливаниях в головы служивых? То, что уже видел сам, посеяло серьезные сомнения. Учили, пожалуй, больше для начальства.
На одном из учений с боевой стрельбой цели пристреляли заранее – по сценарию завтрашнего дня. Сценарий «боя» был уже известен: туда совершить марш, здесь занять огневые позиции, а там наша мотопехота будет прорывать оборону противника.
Все рассчитано по завтрашней «диспозиции», будто противник так и застыл в полной своей неповоротливости.
Илья, будучи на полковом командно-наблюдательном пункте, слышал, как прибывший туда комдив наставлял командира полка:
– Цели так пристреляй, чтобы завтра было, как в кино. Расход снарядов мы спишем. Ты понял, полковник?
Полковник был из «понятливых».
Палили щедро, изрыв пространство в 100–200 метров до и после переднего края «противника» воронками.
За стрельбой и ходом атаки наблюдало начальство из округа и обкома партии. Эффектное это было зрелище, когда вслед за танками к «передку», обозначенному видимой даже издалека имитацией траншеи, устремились боевые машины пехоты, а затем с криком «Ура!» – спешенные мотострелки. Снаряды рвались, словно по линейке, вдоль «передка».
Гости на сооруженной накануне трибуне – в восторге. Не знали, что у каждого орудия, ведущего огонь, возле наводчика стоял прикомандированный офицер из другого полка и бдительно следил за установками прицела и угломера.
Вот уж действительно, кино: продуманы сценарий, режиссура. В итоге – захватывающее действо. Ничего не скажешь, впечатляющая игра! А чем обернутся подобные игры в реальном бою – в этом Илья уже не сомневался.
Слава Богу, войны ни с американскими империалистами, ни с китайскими милитаристами, об агрессивности и коварстве которых твердили в газетах, лекциях, на политзанятиях, не случилось.
Задумался и над другой «несуразицей» армейских реалий. Боевая техника в их полку периодически обновлялась. Появились новые, более совершенные радиостанции, лазерные дальномеры... А вот с жильем для служивых – полный застой. Как жили в хибарах, так и живут. Полковые старожилы говорили: эти бараки стоят еще с 60-х годов, и с тех пор в гарнизоне не построили ни одного приличного жилого дома, чтобы хоть как-то решить этот проклятый «жилищный вопрос».
«Это что же получается? – пробивался к своим прозрениям Илья. – Техника у нас важнее человека? Выходит, что так».
И все-таки старался как-то развеять нарастающее в нем недовольство. Где их нет, недостатков? Но ведь Отечество остается Отечеством. Вот и служи ему. Без конца критиковать – то не так, это не так – ума много не надо. А у тебя во взводе идеальный порядок? И припоминал какую-то свою недоделку: то времени устранить ее не хватило, то в сумятице забот-хлопот просто забывал о ней.
Однако обнаружил в себе педагогическую жилку. В артучилище таким премудростям, как методика, военная психология и педагогика не учили. Все это постигал самостоятельно. И вскоре убедился: а ведь может! Может без особой натуги, раздражения на «непонятливость», терпеливо, а то и весело научить тому, чему нужно. Значит, эта способность жила в нем изначально. Откуда она – от склада мышления, характера, природной доброжелательности – чего тут копаться! Что есть, то есть. И сам придумал для себя девиз: «Если можешь, то давай!»

«Давал» весьма успешно. Добился во взводе взаимозаменяемости: механик-водитель мог заменить наводчика и наоборот, заряжающий – вычислителя, сержант – командира взвода: по буссоли сориентировать орудия в основном направлении. На подчиненных в напряженные моменты не кричал, как некоторые офицеры, не допекал упреками и занудливой наставительностью. В записную книжку внес высказывание Суворова: «Веселость в войске говорит о его крепости». Эту «веселость» поддерживал во взводе без натужности, спокойно-деловитой интонацией, хотя иной раз хотелось и рявкнуть. Иногда на контрольной тренировке позволял себе неуставное обращение к подчиненным:
– Ну, мальчики, покажите, на что способны!
И мальчики старались вовсю. На состязаниях по огневой службе заняли первое место в дивизионе.


Продолжение следует



Продолжение

«Человеческий фактор». При всем уважении к технике именно его выводил на первое место.

…Рядовой Онищенко на полосе препятствий трехметровый ров оббежал.
– В чем дело, Онищенко? Почему спасовал перед этой канавкой?
Солдат опустил голову.
– Ну что молчишь? – стал терять терпение лейтенант. – Или я за тебя буду прыгать?
– Не могу я... Боюсь.
Ах, вот оно что... На несколько мгновений Левашов задумался. Парень из недавнего осеннего призыва, во взводе каких-то пару недель. Присмотреться к нему толком еще не успел. Но теперь-то понял: по физподготовке повозиться с ним придется. Ну что ж... На то он и командир.
В глазах солдата – тоскливая безысходность: сейчас взводный будет нудно «пилить» за трусость. Ну а потом? В молодецком прыжке ему все равно не взлететь.
Пауза затянулась. Осенний листок бесшумным желтым мотыльком прилепился к носку его сапога. Секунду-другую Онищенко заворожено смотрел на него и вдруг резко смахнул каблуком. Это, казалось бы, машинальное движение подвигло Левашова к неожиданной мысли: а солдатик-то, кажись, не такой уж тюфтя, каким ему показался. Видать, с характером. Но ведь страх, как листок не смахнешь. Он уже вполз вовнутрь.

Вспомнилось... Пришлось ведь и ему на первом курсе артучилища пережить это гнетущее чувство. На занятии по физподготовке не получился у него прыжок через «коня». Разбежался, оттолкнулся от мостика и... сел верхом. Еще попытка, и тот же результат. И ведь в училище пришел отнюдь не хлюпиком. Уже делал «склепку» на перекладине, имел второй разряд по лыжам. А тут такой прокол. Движения сковала боязнь отбить «одно место». Стыд перед курсантами-однокашниками, ощущение своей неумелости, можно сказать, беспомощности – все это он пережил в те переломные для него минуты.
Переломные... И по сей день с благодарностью вспоминает преподавателя физподготовки майора Бершадского. После занятия он оставил его в спортзале.
– Давай-ка, Левашов, потренируемся по моей методике. Значит так... Толчок, конечно, посильнее, но главное тут – твои глаза.
– Причем тут глаза, товарищ майор?
– А притом... Ты, как я понял, при прыжке смотришь на ближний край «коня», который и вызывает у тебя страх. А надо смотреть на дальний край. К нему и руки тянуть. Ты же от страха поджимаешь их под себя. Поэтому и нет решительного прыжка. Решительного! Вбей себе в мозги: резко оттолкнуться от мостика и ласточкой с вытянутыми руками над «конем» к его дальнему краю. Уверяю: с тобой ничего не случится. А дальше – хоп! – легкий толчок от него, и «конь» позади.
Через пару минут Левашова захлестнула радость победителя. Закрепляя успех, снова и снова разбегался и прыгал.
– Ну, хватит! – остановил его майор. – Вижу: допрыгался до отличной оценки.
Выходя из спортзала, Левашов усмешливо подумал: а ведь пословица «Не говори “хоп!” пока не перескочишь», нуждается в поправке. Это «хоп!» нужно взорвать в себе как раз в самый решительный момент. А после прыжка оно уже ни к чему.
Добиться, чтобы обучаемый поверил в себя, утвердился в уверенности – я могу! – стало для него одним из главных педагогических правил.

...Теперь, исходя из этого, напряженно искал «ход» в случае с Онищенко, И вдруг его осенило.
– Засеки время.
– Зачем, товарищ лейтенант?
– Засеки, говорю. Через десять минут ров одолеешь.
Солдат с недоумением:
– Я? Через десять минут?
– Ты, ты! – И весело заключил: – Клянусь дирекционным углом!
Отвел его немного в сторону. Каблуком сапога провел на земле черту. Сделал от нее три крупных шага и снова обозначил черту.
– Вот они, твои три метра. А теперь разбегайся и прыгай.
Онищенко прыгнул.
– Ого, сантиметров десять лишку.
И снова сапогом отметину.
– Давай еще прыжок. Да сильней, сильней разбег и толчок! Чего теперь бояться!
На этот раз отвоеван еще десяток сантиметров.
– А теперь на рекорд!
Онищенко уже вошел в азарт. Куда девалась его былая робость! В итоге позади и последняя отметина.
Левашов прикинул:
– У тебя в запасе полметра, если не больше. Передохни, расслабься.
Посмотрел на часы.
– Сколько минут ушло на нашу учебу?
– Минут семь.
– Значит, все по плану. Ну, пошли ко рву. Когда будешь прыгать, на его дальний край не смотри. Смотри на полметра дальше. Там твой рубеж.
У рва уже собрались солдаты, с любопытством ожидая, чем закончится эксперимент. Лейтенант слегка хлопнул Онищенко по плечу. И нарочито будничным тоном:
– Давай.
Вроде и разбег был не столь уж резвый для такого экзамена, скорее уверенно-экономный, зато какой мощный толчок!
Едва сапоги прыгуна коснулись земли за бетонной стенкой рва (и здесь с запасом!), Левашов – солдатам:
– Аплодисменты!
И под их плеск смущенному Онищенко:
– Ты хоть понял, какой спортивный талант имеешь? Не удивлюсь, если станешь по прыжкам олимпийским чемпионом.
С того дня за виновником аплодисментов закрепилась кличка «олимпиец».

В полку Левашов был на хорошем счету. Покомандовав пару лет взводом, стал начальником разведки дивизиона, еще через год – командиром батареи.
По замене попал в Белорусский военный округ, и не куда-нибудь, а в столичную дивизию. В штабе округа «мохнатой руки» у него не было – так уж получилось. Накануне замены прошли артиллерийско-стрелковые состязания. Левашов там отличился и был награжден грамотой и нагрудным знаком «Мастер артиллерийского огня».
…В отделе кадров БВО кадровик-подполковник перелистывал тощую папку – личное дело капитана Левашова. По какому-то поводу туда заглянул генерал, командир той самой столичной дивизии. Увидев на кителе молодого офицера престижный знак, поинтересовался:
– В какой артиллерии служил?
– В дивизионной, товарищ генерал.
– Судя по твоему знаку, хорошо служил. – И кадровику: – Давай этого капитана в 120-ю. Мне такие молодцы нужны.
Когда генерал вышел, кадровик доверительно:
– Повезло тебе, парень. 120-я мотострелковая, можно сказать, в самом Минске. (Усмехнулся.) А я уж хотел тебя законопатить в Осиповичи.
Выгоды такого везения они с Ольгой ощутили быстро. Пожив полгода в учебном корпусе, получили городскую двухкомнатную квартиру. Ольга ликовала:
– Я теперь на кухне мою посуду! Горячая вода – какая прелесть! Раз-раз, и тарелочки чистенькие!
Когда залезла в ванну, повизгивала от удовольствия. Илья снисходительно улыбался. Да-а, это не Нижние Бугры, это Минск – столица республики. Спасибо вам, товарищ генерал, что зашли к кадровику именно в ту минуту.
Ольга вскоре нашла работу в школе. У него тоже поначалу заладилось. На первом же учении доказал, что хорошо разбирается и в технике, и в тактике, и в стрельбе. Написал рапорт о поступлении в академию.

Все бы хорошо, но... Ох, как неожиданно даже в самую благополучную карьеру врывается это «но»! В их дивизионе сменился командир. Событие не бог весть какое: кадровые перемещения в армии – явление обычное. Прежний командир ушел на повышение, новый прибыл из академии. Молодой, отменная строевая выправка, в голосе командирские интонации – чем не «военная косточка»! Однако после первого же соприкосновения с этой «косточкой» Левашов понял: уж чересчур она жесткая, даже более того – с зазубренными ребрышками. А фамилия (бывают же такие парадоксы!) Мягков.
На следующий день после своего назначения он пришел в батарейную казарму. Личный состав был тогда на занятиях. Дневальный, как положено, встретил его зычным «Батарея, смирно!» Левашов, отчеканив несколько шагов и лихо вскинув ладонь к фуражке, представился.
– Ну, комбат, посмотрим, какой тут у тебя порядок.
– Прошу, товарищ подполковник, – жестом радушного хозяина откликнулся Левашов.
Подполковник осмотрел дневального у тумбочки. Тот, вытянувшись, застыл, как часовой у мавзолея. Придраться не к чему: выбрит, подворотничок свежий, пряжка ремня блестит, сапоги надраены – вид вполне молодецкий.
– Ну-ну, – неопределенно заключил проверяющий. – Посмотрим дальше.
Взгляд его уперся в пол. И тут не придерешься: чистота. Заглянул в одну тумбочку, в другую...
– Эт-то что за бардак?! – Вытащил из тумбочки гантели и раздраженно бросил на пол. Звякнув, они покатились в разные стороны.
Левашов резко повернулся к подполковнику:
– Не понял. Причем тут бардак?
– А притом, что эти железяки в тумбочке держать не положено. Им место в каптерке.
– Гантели, товарищ подполковник, принадлежат рядовому Ивницкому, перворазряднику по штанге. Он с ними отдельно делает зарядку (я разрешил) и ежедневно тренируется. А если каждый раз ходить за гантелями в каптерку – это тратить лишнее время, да и не всегда старшина там. У него и кроме каптерки дел хватает.
– Слушай, капитан! Ты, я гляжу, у нас либерал: разрешил солдату отдельно делать зарядку... Может, еще разрешишь ему спать не в казарме, а у какой-нибудь бабы? Значит, так... (Пристукнул кулаком по тумбочке.) Чтобы в тумбочках никакого постороннего барахла, вроде этих гантелей, не было! На зарядке твоего штангиста – в общий строй! Ясно?
Левашову бы прикрыться куда как испытанным щитком: гаркнуть покорное и вместе с тем бравое «Так точно!». Но он снова принял боевую стойку:
– Нет, мне не ясно. За разъяснениями вынужден пойти к командиру полка.
– Что-о?! Жаловаться на меня?
– Я сказал – за разъяснениями.

Мягков обозначил презрительную усмешку. Перед ним стоял, можно сказать, ровесник, но на две ступени и по должности, и по званию ниже. И этот закисший на батарее младший офицерик будет еще ему прекословить?!
– Капита-ан... Смотри не надорви пупок.
Левашов не ответил. Еще с училища усвоил: выдержка для офицера – качество непременное.
К командиру полка все-таки обратился. Полковник внимательно его выслушал.
– Знаю, что в казарме у тебя всегда был порядок. Не вижу ничего плохого, если в тумбочке у солдата – гантели. Гантели, а не наркотики! Если он хороший спортсмен, ты правильно поступил, разрешив ему делать зарядку отдельно, по своей системе. А с командиром дивизиона поговорю.
На том незначительном эпизоде конфликту бы и заглохнуть. Но Мягков был не из тех, кто, поостыв, великодушно поднимается над своими амбициями.
На батарейном тактическом учении появился на огневой позиции. Вызвал сюда с наблюдательного пункта Левашова, и сразу разнос:
– Почему у тебя орудия стоят не по линии, а каким-то зигзагом?
– Не каким-то, товарищ подполковник, а зигзагом продуманным.
– Что-о? Бардак продумал?
Часто задышал, обозначив возрастание начальственного гнева. Но страха у подчиненного не увидел. К подобным амбиционным извержениям Мягкова Левашов уже привык. Вспомнилось Визборовское: «Спокойно, дружище, спокойно, у нас еще все впереди...» Мысленно усмехнулся. С таким начальничком впереди уж чего-чего, а неприятностей не оберешься. Ладно, преодолеем.
– Товарищ подполковник, прошу не кричать. Слух у меня в порядке. А теперь по поводу построения батареи на огневой позиции. Да, расположить орудия в одну линию – вроде бы удобно: проще управлять огнем. Но на войне и противник стреляет. Причем, не только с земли, но и с неба. А теперь представьте ситуацию... Во-он из того лесочка (показал рукой) внезапно выскочил штурмовик противника и устремился к батарее, вытянутой в линию. Может из пулемета перестрелять все расчеты с одного захода. А если орудия расположены зигзагом, с одного захода уже не получится.
– Предположим... – напор в голосе командира дивизиона поубавился. – А как же с поражением цели твоей батареей? У двух орудий разрывы будут дальше на длину уступа, у двух ближе.
– Не будут, товарищ подполковник. Достаточно заранее ввести двум орудиям поправки на одно деление уровня.

Мягков сердито ткнул носком сапога землю.
– Ну, вот что, стратег ты наш...
– Тактик, – поправил Левашов.
– А для меня одна хрень, в какую графу занести твои зигзаги. Где ты в наставлении по огневой службе прочитал, что располагать орудия надо именно так?
– Это наставление, товарищ подполковник, уже во многом устарело. Там, например, сказано, что командир орудия должен находиться у сошника левой станины, чтобы лучше видеть работу всего расчета. Тоже вроде бы логично. Но практика показала: во время ведения огня его место – рядом с наводчиком. Почему? Да потому что наводчик в потоке команд может ошибиться, и весь предварительный коллективный труд – насмарку. Наводчик – ключевая фигура в расчете, так что контроль за установками прицела и угломера необходим. Если же командир находится сзади в нескольких метрах, как рекомендует наставление, то разве он увидит, правильно или неправильно сработал наводчик?
Возразить Мягкову было нечего. Но амбиции и тут взяли верх.
– Все! Хватит разводить демагогию! Если есть у тебя какие-то предложения, – доложи по инстанции. А ты отсебятиной занимаешься, не поставив в известность меня, командира дивизиона. За это на первый раз объявляю тебе выговор. И вообще, Левашов... (Понизил голос.) Чересчур прытких не люблю. Запомни это, если хочешь дальше служить.
– Запомню.
Как и положено, стоял перед начальником по стойке «смирно». А уголки рта слегка раздвинулись. Эту еле заметную усмешку Мягков все-таки заметил.
Рапорт Левашова о поступлении в академию «зарубил» с припиской: «Есть серьезные замечания по службе».

Если в военной авиации одно из главных требований к командиру любого ранга – хорошо летать, то в артиллерии – хорошо стрелять. «Как он стреляет? А точнее, как управляет огнем?» Естественно, этот вопрос Левашов адресовал и своему командиру дивизиона. И хотя на винтовочном полигоне  зачетные стрельбы старших офицеров проходили отдельно от взводных и комбатов, информация об артиллерийско-стрелковой состоятельности «вышестоящих» просачивалась в «низы».
«Пропускавший» Мягкова командир полка зафиксировал грубую ошибку в подготовке исходных данных и две ошибочных команды, повлекшие две лишние очереди. А это в оценке стрельбы – два балла долой. И по времени выполнения задачи – близко к неуду.
Тогда почему столь стремительная карьера? Сосед-кадровик по секрету сообщил Левашову: Мягков – племянник трехзвездного генерала в Генштабе.
30 лет и уже подполковник. Левашов прикинул: Если учесть 7 лет учебы в училище и академии, то на непосредственную службу в войсках приходится каких-то 4 года. Значит, должности от взводного до командира дивизиона не осваивал, а проскакивал. Не получалось и с положенными сроками прохождения в воинских званиях. Выходит, получал их досрочно. Что и говорить: «блатной».
Мягкова нередко видели в компании с дивизионным особистом-майором, вообще-то малообщительным, что вполне отвечало специфике его должности. А тут «не разлей вода». Оба холостяки. Вместе в город – навстречу вечерним развлечениям, вместе в Дом офицеров, а то по выходным и на рыбалку. У обоих – «жигули» последнего выпуска.
Что их так сблизило? Об этом в полку говорили разное. Но сходились в одном: интерес весьма прагматичный. До Левашова доходили слухи, что особист заправляет свою машину в дивизии, то есть бесплатно. Перед ним заискивали. А с его подачи к «халяве» подмазался и Мягков с блатной ниточкой из Генштаба.
К этим слухам Левашов не очень-то прислушивался. Если это действительно так, то пусть тут разбирается начальство. Следить за своим командиром, пусть ему и несимпатичным, что-то вынюхивать – даже сама мысль о том была противна. Уже потом, когда многое для него прояснилось, вздохнет с укором себе: «Эх, Илья Алексеевич, наивный ты человек. Не вник в очевидное. А надо было бы».

Вызов в особый отдел поначалу воспринял с любопытством: с чего бы это?
Вошел, доложил. Особист сидел в рубашке без форменного галстука, ворот распахнут, китель – на спинке стула. Понятно: на дворе лето, но форма есть форма. «Ишь, какая вольница! – отметил Левашов. – Явись я к нему в таком виде, враз бы осадил. А ему можно – тут он хозяин».
На вид лет тридцать пять, но уже солидная лысина. Угольчатые бакенбарды темными лезвиями нацелены на кончики губ, щеточка подбритых усиков. Сладко тянет одеколоном. А взгляд не то что хмурый, а какой-то тусклый, словно все живое в нем давно уже вытравила неустанная особистская бдительность.
«Ну, красавчик ты наш, – усмехнулся про себя комбат, – что скажешь?»
Но говорить хозяин кабинета не спешил. Изучающе осмотрев вошедшего, буркнул:
– Минуточку...
На столе – стопка папок – личные дела офицеров. Одна из них отложена. Уткнулся в нее.
«Минуточка» затянулась. На Левашова, переминавшегося с ноги на ногу, стало накатывать раздражение. Чего он тянет? И тут его осенило: да это же у них прием такой: пусть служивый, «простой смертный», помается в тревожном ожидании, прочувствует свою беззащитность и, наоборот, властность того, кто его вызвал.
Хозяин кабинета наконец оторвал взгляд от раскрытой папки.
– Я тут просмотрел личное дело вашего старшего офицера батареи, старшего лейтенанта Генкина Леонида Менделевича, для чего есть серьезный повод... А вы написали на него хвалебную аттестацию с выдвижением на должность командира батареи.
– Все правильно, товарищ майор. Генкин хорошо стреляет, хороший методист, в батарее пользуется авторитетом. Перспективный офицер.

Продолжение следует

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии