Гороскоп


ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ


Вход



Юмор

Жена:
– Не хочешь тяпнуть соточку?
Муж недоверчиво:
– Хочу…
– Тогда собирайся на дачу, только тяпку не забудь.
* * *
Перегорела лампочка в спальне. Муж — жене:
– Я пойду чай сделаю, ты без меня не меняй лампочку.
– Почему?
– Ну вдруг тебя током ударит.
– И чем ты мне поможешь?
– Ну хоть посмотрю.


Читать еще :) ...

Прощай, любимый город

Автор: 

Любкины рассказы

Посвящается 75-летию прорыва блокады Ленинграда


Ленинградцы, дети мои...
Джамбул Джабаев

...Собираясь в дорогу на ПМЖ в Штаты, я съездил попрощаться с двумя городами: в Одессу на «cамом синем в мире Черном море» и в «город над тихой Невой» Ленинград. Я не стал жителем Одессы, хоть и считаю ее своей alma mater, и никогда не жил в Ленинграде, но этот, пусть не родной, город мне близок и дорог. Я прощался с Питером навсегда, но он и сейчас не отпускает, а правильней сказать, не прогоняет меня...

...Как это ни выглядит странно и даже кощунственно, но Люба вправе считать 22 июня 1941 года для себя счастливым днем. Сейчас объясню, в чем дело. Люба – урожденная ленинградка, но корни ее на Украине, в небольшом уютном городке с еврейским местечком в центре, где до войны проживало больше половины городского населения.




Успешно закончившую седьмой класс Любку ждало радостное событие – мама отправляла ее на все лето к бабушке и тетке на Украину. Там гостью из Ленинграда ждали двоюродные братики и сестрички, подружки, с которыми прошло все детство. Сердце девчонки радостно ускорялось при воспоминании о вкусных бабушкиных «лоткалех», прогулках с подружками в соседний лесок, сорванных тайком яблоках в соседском саду, а, главное, о товарище своего старшего брата – девятикласснике Семе...
Люба хотела приехать к бабушке в пятницу 20 июня, как раз к праздничному (наступает шабес) ужину. Поэтому билет на поезд Ленинград – Одесса тетя Рая, заведовавшая всеми административными делами родни, должна была взять на 18-е число. Но накануне пришло письмо с Украины, где от имени мишпухи поступила большая просьба. Дело в том, что июль, август – сезон фруктов и варений из них. Сахарный же песок в это время становился самой злободневной проблемой, которая разрешалась поездками в большие города; главным образом, в ближайшую Одессу, где (само собой!) его цена была на порядок выше. Просьба многочисленной родни и заключалась в пересылке с Лыбале хотя бы мешка этого остродефицитного продукта.

Поскольку и в Ленинграде сахар не продавался мешками, а все ленинградские тетки с утра до вечера трудились на производстве и свободного времени для беготни по магазинам у них не было, решено было закупки сделать до конца недели и отправить Любу в воскресенье. Да, именно в воскресенье 22 июня.
Поезд отправлялся в шесть часов вечера, а в полдень вся страна узнала из речи Молотова по радио о нападении Германии на СССР. Счастливым же для Лыбале этот день оказался потому, что вся ее родня из местечка была зверски убита фашистами той же ранней осенью 1941-го. Все в мире относительно, и оставшиеся переживать страшную ленинградскую блокаду Люба и ее мама славили Всевышнего за снизошедшую благодать...
...Я в гостях у 77-летней Любочки Покотиловой в ее однобедрумном аппартменте в пригороде Чикаго, полученном недавно по программе Section 8. Плавный разговор на всевозможные темы (мало ли о чем могут говорить эмигранты!) каждый раз возвращается на круги своя, ко времени и событиям, которые люди ее поколения не смогут «уложить в запасники» до последнего их часа.
Когда речь заходит о Питере, о ленинградской блокаде, я умолкаю. Говорит только Люба. На ее лице с молодыми и по-прежнему выразительными «персидскими» глазами (в детстве Люба с ее восточной красотой казалась мне царицей Тамарой) отражается вся гамма человеческих чувств: радость и грусть, запоздалый страх и мечтательное отрешение, отчаяние и спокойная убежденность. Она снова там, в событиях более чем полувековой давности, в том времени, отголоски которого будут сопровождать еще не одно поколение потомков...
Диктофон включен – я запиcываю Любкины рассказы.
Горят Бадаевские склады!
В жизни мне много везло на хороших людей. Кажется, не случись этого везения, я бы не пережила блокаду, не прожила бы достаточное количество лет и, уж точно, не сидела и не беседовала с тобой в американском Чикаго....
...По-настоящему ленинградская блокада началась в тот сентябрьский день, когда немецкая авиация совершила налет и разбомбила Бадаевские склады, где хранился весь стратегический запас продовольствия большого города. Склады горели и догорали несколько дней, и зловещие отсветы того пламени были видны со всех концов Ленинграда.
Летние же месяцы войны были такими же, как и по всей стране, – тревожными и трагическими. В магазинах, тем не менее, было достаточно продуктов, городской транспорт с перебоями, но функционировал, предприятия, хоть и в более жестком режиме, работали нормально.
Бедой в эти месяцы стали бомбежки, а позже и артобстрелы из дальнобойных орудий. Ушедшие утром на работу, вышедшие на часок в магазин или просто в гости люди часто уже не возвращались домой, попав под бомбы или снаряды. Или, вернувшись домой, заставали руины вместо своего дома. Весь день был наполнен тревожным ожиданием встречи с близкими.

Постепенно исчезали продукты из магазинов (те, у кого были деньги – явное меньшинство – предусмотрительно закупались), транспорт останавливался: ходили только трамваи, так называемые «подкидыши» – «подкидывали» они несколько раз за день и на них можно было добраться только до определенного места, а дальше – как Бог пошлет.
К моменту, когда сгорели Бадаевские склады, уже не было воды и света, не работала канализация. Город замер. А в конце сентября начался голод – самая страшная пора за время всей блокады – осень и зима 1941–1942 годов. Введенная карточная система распределения продуктов не работала: карточки нельзя было отоварить – прилавки магазинов пустовали. Город умирал. Первыми стали падать одинокие люди, потом – вымирать многодетные семьи и старики. Наша семья собралась с разных концов Ленинграда в Раиной комнатушке – три сестры и две племянницы.
Мертвый сезон 41-го
Тетя Рая была первой, кто «прорубил окно в Европу», то есть приехала и обосновалась в Ленинграде еще в далеком 1924 году. Вслед за ней и благодаря ее стараниям и настойчивости сюда переехали еще три сестры, в том числе моя мама с ребенком на руках. Рая была без лести преданна советской власти и лично товарищу Сталину, что подкреплялось статусом коммуниста с 1929 года. Учитывая ее трудовые успехи и плодотворную общественную деятельность, государство расщедрилось и, в отличие от ее сверстниц, живших в общежитиях, дало ей отдельное жилье – оборудованную в чуланном помещении под парадной лестницей комнату.
Третьей сестрой была Галя – воспитатель детского садика. К зиме 1941 года садик самоликвидировался – кормить детей было нечем. Галя – худенькая, болезненного вида тридцатилетняя женщина, всегда сидевшая на диете. Может, по привычке жить впроголодь, она переносила голод легче сестер. Даже подшучивала, что блокада – самая эффективная из всех диет, а подсушенные из блокадного пайка хлеба сухарики – самая полезная пища.
Еще блокадную зиму 1941–1942 годов с нами проживала моя двоюродная сестренка Сима. Воспитанница детского дома, семнадцатилетняя Сима в первые же дни войны пошла добровольцем на фронт. К нам ее привезли в ноябре 41-го контуженную, обмороженную, полуживую. Чуть отдышавшись, она снова порывалась идти на фронт. Родным еле удавалось уговорить ее побыть дома еще месяц-другой.
«Мне стыдно: мои подруги воюют, а я здесь отсиживаюсь...» В октябре 42-го она пошла в военкомат, а оттуда – в действующую армию.
Именно то обстоятельство, что мы были вместе, в конечном итоге помогло нам выжить: наш дневной паек состоял из двух рабочих карточек (250 г), одной служащей – 175 г. И двух иждивенческих – 125 г, всего 925 г. На семью. Все это делилось поровну. Позже Галя и Сима пошли работать, и наш паек вырос на 200 г.
Cвободной оставалась только я, поэтому на мне лежала такая жизненно необходимая обязанность, как отоваривание карточек. Моя «смена» начиналась ночью: укутавшись в одеяло, я выходила на лестничную клетку, во двор, где старалась подслушать у других жильцов и прохожих, где, в каком магазине или продуктовой лавке сегодня можно будет отоварить карточки. Сведения эти были бесценны, так как от них зависела ни больше ни меньше наша жизнь.
...Когда я вспоминаю застывших в постелях или в кресле соседей; людей, замерзших у люка, где мы набирали воду, не сумевших выползти на обледеневшую горку; грузовичок-полуторку, подвозивший меня ближе к дому и, как выяснилось позже, с полным кузовом трупов замерзших, мне кажется, что все это происходило не со мной – я не смогла бы выжить в подобном ужасе...
...Не буду об этом больше говорить. Расскажу-ка лучше несколько блокадных историй.
Страшный день
...Ночью на лестнице я подслушала, что в небольшом продуктовом магазинчике завтра будут отоваривать карточки. Заведеньице это было в часе-полутора ходу от нашего дома. Вышла я загодя, ранним утром, но все-таки опоздала: возле магазина уже болталась длиннющая очередь. Я очень расстроилась: мало, что нужно было стоять несколько часов на крутом морозе, так еще никакой гарантии, что на мою долю хватит продуктов.
Вдруг из самой головы очереди выбежала женщина, схватила меня и закричала, сжимая мою руку:
– Где же ты потерялась, девочка? Ты же стоишь впереди меня, и твоя очередь сейчас пройдет! Идем скорее.
Ничего не понимая, но благоразумно помалкивая, я прошла за этой доброй тетей в очередь и вскоре с сумкой, наполненной отоваренными продуктами для всей семьи, шла вместе со своей спасительницей домой. Я уж не знала, как ее отблагодарить, а она сказала:
– Видишь, как я тебя выручила...
По дороге мне захотелось по-маленькому, тогда это делалось просто: я поставила сумку на снег и стала снимать одежки. Моя попутчица, подхватив мою ношу, продолжала идти вперед. Такой поворот событий меня встревожил; уже забыв о своей нужде, я догнала «тетю» и, поблагодарив ее за помощь, хотела взять сумку. Та шла, словно не слыша моих слов. Людей вокруг не было, драться девчонке с большой и крепкой женщиной не имело смысла. Я начала плакать и говорить, что эти продукты ждет большая семья, которой будет грозить смерть, если я их не принесу, что меня забьет до смерти мама. На моей стороне в те минуты был Бог – женщина вернула мне сумку, произнеся с ненавистью:
– Возьми. И уходи быстрее!..
Второй раз мне повторять не надо было: прямо по снежной целине я бросилась прочь от этой страшной бабы.
Но этим события того дня не ограничились. Уже шагая по протоптанной в снегу тропинке к своему кварталу, я увидела впереди мужчину, отошедшего в сторону с тропки и присевшего на снег. Одет он был в драповое пальто с меховым воротником, в меховой шапке, что выдавало в нем человека из высшего круга. Когда я проходила мимо него, мужчина что-то негромко сказал. Будучи под впечатлением от недавнего перепуга и, соответственно, настороженной, я решила, что прохожий заигрывает со мною, и, оглянувшись, зло брякнула:
– Дурак!
Прошла несколько шагов и что-то заставило меня оглянуться снова – мужчина протягивал ко мне руки и жалобно плакал. Я подбежала к нему – на меня смотрели беспомощные детские глаза взрослого человека.
– Девочка, миленькая, помоги мне встать. Я хочу только одного: дойти домой и умереть в своей постели.
Сердце у меня сжалось. Я помогла ему встать, вынула из сумки две соевые конфетки и кусочек (довесок) хлеба. Одну конфетку я тут же сунула ему в рот, а другую и хлеб положила в карман пальто. Затем помогла дойти до дома.
– Спасибо, дочка... – только и смог сказать этот уже обреченный человек...

...Видно, судьба в тот день решила дать мне целый букет испытаний. Уже у самого нашего дома навстречу попалась молодая, лет тридцати женщина. Я и раньше ее встречала и ловила на себе странный взгляд. Наученная сегодняшним горьким опытом, я не стала испытывать судьбу, а бегом бросилась в подъезд и забежала в нашу комнатку. Дома были мама и Галя. Не успела я раздеться и рассказать родным о событиях этого дня, как в дверь постучали.
– Кто там?
– Я от управдома, есть вязанка дров обменять на продукты.
Это оказалось очень кстати – дров у нас не было, и где их достать, мы не знали. Я открыла дверь: на пороге стояла та же странная женщина. Втолкнув меня в комнату, она вошла внутрь, оглянулась, увидела лежащие на столе сухарики, схватила их и начала торопливо пихать в рот. Потом снова уставилась на меня уже знакомым страшным взглядом и сказала:
– Эта девочка мне нравится...
Да, да, она была одной из тех, кто дошел уже до крайней степени человеческого падения, до людоедства. Непрошеную гостью с трудом удалось выпроводить, дав ей кусочек хлеба.
События этого страшного дня имели свое продолжение. В очередях я познакомилась с девушкой моих лет, может чуть постарше. В ней меня поразило то, что тогда, когда жизнь могла оборваться в любую минуту, она продолжала посещать школу. Валя объяснила мне это так:
– Я учусь в десятом классе, и папа настаивает, чтобы я обязательно его закончила.
Валин отец, по ее рассказам, был выдающимся ученым, преподавал в университете.
Через день после упомянутых событий я встретилась с Валей в очереди, и она мне сказала, что папа сегодня умер. Еще Валя сказала, что перед смертью он говорил только о девочке, которая спасла его, дав ему две конфеты и кусочек хлеба, а вместе ними – счастье умереть дома...
Известна и судьба женщины со странным взглядом. По весне таких, как она, совсем деградировавших (многих из них мы хорошо знали – до войны это были нормальные интеллигентные люди) собрали и вывезли из города. О том, что с ними там сделали, можно только догадываться – ни один из них домой больше не вернулся...
...И еще один эпизод, характеризующий уже мораль того времени. Было это в конце 1942 года. К тому времени я работала вместе с мамой в швейном цехе. На работу мы добирались через полгорода, в том числе и на трамвае-«подкидыше». В тот день случился обстрел. Пассажиров из трамвая выгнала вагоновожатая и добрый час все прятались неподалеку в подвале. В результате этого случая мы опоздали на смену минут на двадцать.

Мамины объяснения никого не интересовали, и нас отдали под суд. Самый настоящий народный суд, с народными заседателями, не стал выслушивать наши объяснения, а присудил штраф, как тогда называли – алименты, на несколько месяцев. Случившееся выглядело бы блокадным курьезом, если бы лет через десять после войны мне не отказали в приеме на работу в какое-то номерное предприятие по причине наличия судимости...
Соседи
Я зареклась рассказывать об ужасах блокады – об этом столько сказано и написано. Но совесть заставляет вспомнить людей, живших рядом в счастливые довоенные годы, и с кем пришлось пережить (а кому и не дожить) блокаду.
...Я уже говорила, что первыми стали падать одинокие люди. В нашем подъезде жила пожилая учительница, латышка. Когда ей стало невмоготу, она пришла почему-то ко мне и сказала:
– Любочка, если ты мне не поможешь, я скоро умру...
Так у меня появился еще один член семьи. Каждый день я заходила в ее комнату, разжигала огонь, подкармливала ее, отоваривала карточки... Грета Карловна умерла в конце 1942 года – вторую блокадную зиму пережить она не смогла.
...Соседями на лестничной площадке была многодетная семья: отец воевал на фронте, а мать с пятью детьми оставалась в блокадном городе. Дети умирали один за другим. Мать оставляла их в кровати и, когда приходили уполномоченные проверять проживающих, семья получала карточки на умершего ребенка. После детей умерла мама. Выжила только старшая дочь.
...Выше этажом жила интеллигентная семья с тремя дочерьми и за год до начала войны родившимся долгожданным сыном, поздним ребенком. Жили они в достатке, малыша баловали и родители, и сестры. Когда началась война, отец ушел на фронт. Наступила голодная осень, есть было нечего. Привыкший получать от старших все, что захочется, малыш просил кушать, сладостей, и не мог понять, почему их ему не дают. Он тянул ручонку в направлении буфета, откуда эти сладости обычно появлялись. Мама открывала дверцу, и малыш не плакал, не капризничал: в глазах его светилось крайнее недоумение при виде пустых полочек...
Старшая дочь не вернулась из института во время самых первых бомбежек; младшая, моя подружка, погибла от прямого попадания снаряда на трамвайной остановке на Невском – именно на том самом месте, где до сегодняшнего дня сохранили предупреждающую надпись. Средняя сестра ушла в ополчение. Мама умерла в начале 43-го, малыша забрали в эвакуацию. Вернувшаяся из ополчения сестра в течение многих лет тщетно пыталась разыскать братика...

...Трагичной оказалась судьба семьи моего дружка Рафика. Синявские были самыми известными и уважаемыми людьми в нашем доме: мама – именитый ученый, врач-хирург; папа работал до войны начальником электростанции; старшая сестра тоже занималась наукой, ну и бабушка – мать отца. Жили они в пятикомнатной квартире с телефоном – редкие жилищные условия в тогдашнем Ленинграде.
В тот июльский день мы хотели сходить в кино, но в последнюю минуту Рафик передумал и вернулся домой. Семья в полном составе собралась обедать. После обеда все задержались в гостиной, а мама прошла в свой кабинет. В эти минуты начался очередной обстрел, рядом с домом разорвался снаряд. Из маминого кабинета раздался вскрик... Осколок угодил женщине в голову, смерть была мгновенной. Отец в отчаянном беспамятстве схватил ее и на руках донес до ближайшей поликлиники.
Смерть жены – главы семьи – полностью деморализовала отца Рафика: он стал странным, забывчивым. Результат такого его состояния вышел трагическим: по забывчивости он пропустил в учете вагон с топливом, был обвинен в измене Родине и по решению суда расстрелян. Бабушка этого горя не перенесла. Рафик и сестра выживали вдвоем. Через год Рафика призвали на фронт, где вскоре гвардии танкист погиб в бою. Сестра единственная из семьи пережила блокаду.
...Чтобы спасти жизнь, люди отдавали все, что имели, копили десятилетиями: меняли на хлеб драгоценности, дорогие вещи, меха; жгли мебель. На третьем этаже жила супружеская пара, наверное, «из бывших». До войны муж работал в каком-то важном учреждении, а жена была фармацевтом. В доме чувствовался полный достаток: хозяйка ходила в каракулевой шубе, вся в мехах; муж тоже одевался роскошно. Жила эта пара замкнуто – соседи в их квартире не бывали.

С началом зимы супруги стали все реже появляться во дворе, а потом и совсем пропали. Когда управдом с обеспокоенными соседями зашли в квартиру, они застали там шикарную мебель, богатые одежды и семейные драгоценности. В доме было чисто убрано, а хозяева были мертвы: она – в постели, он – в любимом кресле...
...Осенью 1942 года я вместе с мамой начала работать в ателье по пошиву военного обмундирования. Располагалось оно в другом конце города, и на дорогу в оба конца уходило 5–6 часов. Приближалась зима, и стало понятно, что по непогоде нам этого не сдюжить. В нашей бригаде работала девушка по имени Клара. Увидев безысходность нашего положения, она предложила мне жить в ее семье, совсем рядом с ателье.
С этого началась наша дружба с Кларкой; дружба, которая продолжается уже более шести десятков лет; ни на день не затухавшая, куда бы нас ни забрасывала судьба. Так мы и решили: я перебралась к Кларе, а мама приспособилась ночевать в самом ателье. Как же хорошо жилось мне, несмотря на голод и нищету, в Клариной семье! В одной комнате нас было пятеро – Кларина мама и ее две сестры. Спали по двое на кровати, нераскладном диване, а также на крохотной кушетке. Ведро для ночной нужды стояло в центре.
Все события, которые происходили с нами, порой даже драматические, воспринимались со смехом. Да-да, во всем мы старались отыскать смешинку, и оттого, что все были настроены на такой лад, в нашей коммуне присутствовало какое-то умиротворение.
Хлеб и все, что удавалось раздобыть любому из нас, делилось на равные части, которые потом разыгрывались, как фантики. Тот, кому доставалась счастливая горбушка, должен был рассказать смешную историю или просто трижды прокукарекать. Жили – позавидовать можно!

Продолжение следует

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии