Гороскоп


ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ


Вход



Юмор

- Какая у вас картошка! Чем вы ее удобряли?
- А! Чем только не удобряли - растет, зараза!
* * *
Вечер. У Центрального телеграфа стоит дерево, а в его кроне качается на ветру лампочка, разбрасывая сквозь листву свет. Пьяный остановился, долго смотрел на лампочку и говорит: «Ну, Мичурин, ну дает, не ожидал...»
* * *
Сегодня Маруся Дуборезова подарила своему мужу Васе огромное телесное наслаждение. Она разрешила ему перенести перекопку огорода на завтра.


Читать еще :) ...

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Автор: 

TU QUOQUE, BRUTE!
Юлий Цезарь

…Выжженная солнцем земля. Песок и камни. Обложенная вражескими когортами гордая крепость Масада, – последний кровавый аккорд Иудейской войны. Здесь, на единственном свободном клочке еврейской земли, жестко переплелись героизм и предательство, мужество и малодушие, любовь и ненависть.

…Я был там, в Масаде, среди ее отчаянных защитников, для которых высшее благо – свобода, проживал жизнь каждого из них.
…Последний штурм озверевших римлян. Грохочут баллисты, летят тучи копий и стрел, льется кровь. Силы повстанцев на исходе. Помощи ждать неоткуда. Исход трехлетних кровавых сражений предрешен. Завтрашний штурм повстанцы уже не выдержат. И этой ночью они осуществят то, к чему призвала их судьба. Но в последние минуты боя еще удар по врагу, еще. Последний. Последний удар по клавише моей верной «Эрики», последняя точка – и внезапно ворвавшийся резкий, пронзительный звук. Другой, третий. Я ничего не понял – едва возвращался оттуда.


– Папа!
Я быстро обернулся. Любашка, в одной руке кукла, другой протягивает телефонную трубку. Глазки озорно поблескивают.
– Дядя эрудит…

Забавная у меня дочурка. Моих друзей, которые с удовольствием играют с ней, балуют гостинцами, она называет не по имени, а исключительно по их ремеслу – Дядя режиссер, Дядя дирижер, Дядя композитор, Дядя зав. базой, Тетя журналистка… Так ей, капризуле, нравится. «Дядю эрудита» называет так потому, что кажется, не существует ничего в мире, чего бы он не знал. Ответ на любой вопрос вылетал у него мгновенно. Особой его страстью были театр и кино. Здесь авторитет его был очень высок, и не только в нашем кругу. Еще одной его особенностью было то, что людей он определял по их отношению к Советской власти. Если «антисоветчик» – значит, хороший человек. Когда в ходу был садистский закон, предписывающий уезжающим в Израиль евреям с высшим образованием платить за дипломы, он подарил большую сумму денег одному из своих коллег, которому не хватило расплатиться за четыре диплома – свой, жены и двоих сыновей. Об этом поступке знали многие, но, к счастью, обошлось для него.
В трубке рокотал высокий голос моего друга.
– Привет, старик! Все в порядке? Слушай, счастье привалило. Сироткина из Общества по распространению собирает лекторскую группу для поездки по республике – пропагандировать, понимаешь, невиданные достижения Молдавского искусства. Грозит неплохим заработком. Так вот, я с ней хорошо поговорил, и она согласилась включить тебя в список. Не возражаешь?
– О чем речь? Я рад за тебя. Счастливого пути.
– Спасибо, старик, ты настоящий друг! Кстати, есть что-нибудь новенькое?
– Кое-что есть.
– Покажешь?
– Если не тебе, то кому?
– Жду с нетерпением.
– Я тоже.
Странный разговор, не правда ли? Мой друг делает мне доброе дело, включает в «бродячую» лекторскую группу, у меня появляется шанс проехаться по вкусным молдавским городкам и селам (чего-чего, а принимать гостей в Молдавии умеют), подработать, а я почему-то остаюсь и желаю счастливого пути ему.
Странности для непосвященных. Мы, его друзья, знаем, где собака зарыта.

Дело было года три назад. В Молдавской столице случилось ординарное для страны Советов явление. Арестовали талантливого художника, посмевшего в чем-то дерзко возразить власть предержащим. Разумеется, в милицейском протоколе причиной ареста была указана не дерзость, а наркотики, о которых художник понятия не имел, ибо «искусствоведами в штатском» они были тайно подложены в его чемоданчик-дипломат.
Для деятелей культуры, научных работников в семидесятые и восьмидесятые годы становилось модным реагировать в таких случаях письмами протеста, которые рассылались в редакции газет и журналов, а также в партийные и советские органы. Эффект нулевой, разве что деятели облегчали себе этим души. Правда, если такое письмо попадало за границу и озвучивалось различными «голосами», то эффект мог бы и быть. Подписантов «профилактировали», то есть промывали мозги, а наиболее активных из них запугивали и ущемляли по работе. Что же до арестованных или заточенных в психушки, то после бесчисленных протестов в странах Запада, их иногда попросту выдворяли из страны. Впрочем, кто из людей «того» поколения этого не помнит.
Так уж получилось, что среди подписантов оказался и «Дядя эрудит».

Данное письмо, однако, никакой роли не сыграло. Дальше начальственных кабинетов оно не пошло. Подписанты отделались легким испугом, но с моим другом все оказалось иначе. Начать с того, что в их компании он был единственным «лицом определенной национальности», а чего-чего, но такое властями простить было совершенно невозможно. С работы прогнали. Жил на скромную зарплату жены, и никакого просвета. Иногда, правда, жалостливая Сироткина включала его в свою лекторскую группу, но… под чужим именем. Сейчас, к примеру, он будет выступать под моей личиной. Когда группа вернется, я схожу в то самое Общество, распишусь в ведомости на зарплату, где значится моя фамилия, получу деньги и отдам их ему, честно заработавшему. Жалко его. «Жду с нетерпением». Мне импонировал его неподдельный интерес к моим вещам.
Положив трубку, почувствовал страшную усталость. Пойду, поброжу по улицам, меня это взбадривает.
Вечер выдался холодный и влажный. Прохожих мало. На троллейбусной остановке заметил одинокую, в старомодном пальто, фигуру. Что-то знакомое… Ба! Да это же Иосиф Мойсеевич, профессор, мой университетский преподаватель по античной истории. Сто лет не виделись.
– Иосиф Мойсеевич, здравствуйте! Узнаете?
Иосиф Мойсеевич сощурил глаза.
– Припоминаю…
И через минуту:
– Как же, отлично помню, вы любили мой предмет.
Не только я, хотя события, происходившие тысячелетия назад, действительно увлекали меня очень. В СНО (Студенческом Научном Обществе) я бился над загадкой семи царей Древнего Рима. «История древнего мира» – предмет этот был менее заидеологизирован по сравнению с другими, к тому же Иосиф Мойсеевич читал свои лекции увлекательно и нестандартно. Известен был случай, когда на Ученом совете он сцепился с преподавателем кафедры марксизма-ленинизма, ярым черносотенцем, который через раз заваливал на экзаменах чем-то пришедшегося ему «не по ндраву» одаренного студента «определенной национальности». Кто-то тихо радовался, кто-то злобствовал...

Сейчас, «сто лет спустя», я снова взглянул на профессора. Заметно сдал. Какие-то вмятины появились на широком лице.
– Знаете, Иосиф Мойсеевич, я до сих пор храню свою студенческую курсовую работу с вашим отзывом.
Я не обманывал. Так и лежит в моем архиве тетрадка с моими скромными изысканиями и положительным резюме, под которым стоит размашистая, со многими завитушками подпись научного руководителя Иосифа Мойсеевича. Неожиданно пронеслась шальная мысль.
– Знаете, сам Всевышний сделал так, чтобы мы встретились…
Иосиф Мойсеевич удивленно уставился на меня.
– …Да, да, именно так. Дело в том, что две минуты назад я закончил писать киносценарий. Время действия 1 век новой эры. Мне было бы чрезвычайно важно знать ваше мнение историка, специалиста по тому периоду, о моем опусе. Разумеется, если вас это не затруднит.
– Что вы, что вы… С удовольствием. Признаюсь, мне никогда не доводилось читать киносценарии. Фильмы иногда смотрю, а сценарии мне никогда не попадались, но ваш, как говорите, опус обязательно прочитаю и скажу свое мнение. Я ведь на пенсии. Времени предостаточно. Запишите мой адрес и телефон.
– Одно непременное условие, Иосиф Мойсеевич. Об этом никто, кроме нас двоих, не должен знать. И знаете почему? Место действия – Иудея. Писать такие сценарии в нашей стране после оглушительной победы Израиля над нашими выкормышами... Это, сами понимаете, чревато.
– Конечно, конечно. Жертвы израильских агрессоров. – Он усмехнулся – Теперь мне интересней вдвойне. Что до остального – можете не беспокоиться.

Вечером следующего дня я с коробкой шоколадных конфет и бутылкой марочного «Каберне» позвонил в дверь его квартиры. Открыл сам хозяин и широким жестом пригласил в гостиную. Откупорили бутылку. Чокнулись. Он едва пригубил вино.
– Астма, понимаете, да еще сердце стало пошаливать. Одним словом, полный букет. Благодаря вам я хоть на время отвлекусь от своих «цурес».
Посидели еще немного, профессор поинтересовался моей семьей («как бежит время!»), поговорили о том о сем, и я стал прощаться.
– Позвоните мне через две недели.
Эти две недели тянулись для меня мучительно долго, но все-таки выдержал еще три дня. Две с половиной недели – и я набрал его номер.
– О, это вы! Очень хорошо. Приезжайте ко мне в любое время. Даже сейчас, если можете.
– О чем разговор! Могу, конечно.
Через час я с тем же «джентльменским набором» позвонил в уже знакомую мне дверь. Открыла жена. Иосиф Мойсеевич неважно себя чувствовал, полулежал в кресле.
– Рад вас видеть,– он улыбнулся.– Так вот, молодой человек («Ну конечно,– подумал я про себя, – зубки режутся»), скажу откровенно, мне было интересно читать ваш сценарий. Я все видел. По-моему, вы проникли в эпоху. Герои мне понравились, очень даже. Но это все комплиментарная часть. Есть у меня и серьезные критические замечания.
Я весь напрягся.
– Вы писали свой сценарий с антимарксистских позиций, да… («Ну и поворот!»). Вы практически игнорируете классовую борьбу, которая, несомненно, была в тогдашней Иудее. Вы положили в основу сценария исключительно национальную идею. Разве так можно?
– Думаю, можно. Право автора стать на позицию любой идеи. И потом… Иосиф Мойсеевич, мы здесь одни, скажите, вы в самом деле считаете марксистскую идею единственно верной в этом мире?
– Видите ли, я с молодых лет примкнул к коммунистическому подполью. Среди прочего боролся с сионистами, хотя… хотя должен признать, что среди них были весьма достойные ребята. Я марксист и интернационалист. Скажу больше, меня всегда возмущали и возмущают юдофобские выходки, от кого бы они ни исходили, но менять своих убеждений не собираюсь.
И после паузы:
– Скажите, чего это вас вдруг угораздило взяться за этот сюжет?
***
В самом деле, чего вдруг?
Однажды мне стало скучно в моем рабочем кабинете, и от нечего делать я подошел к книжному шкафу, к которому никогда не прикасался, потому как там пылилось наследие моего предшественника – журналы «Коммунист», «Коммунист Молдавии», «Политическое самообразование», «Агитатор». Идейный был товарищ! Среди этой рвотной смеси вдруг узрел яркую обложку. Журнал «Вокруг света», стоящий как бы в стороне от «великих идей», и потому популярный. Номер чуть ли не десятилетней давности, что ж, тем и интересен. Расположившись в кресле у журнального столика (обязательный уголок в начальственных кабинетах), я стал медленно его перелистывать. В рубрике «Отовсюду обо всем» наткнулся на любопытную информацию. Израильскими археологами ведутся интенсивные раскопки в древней крепости Масада, что на берегу Мертвого моря. По свидетельству Иосифа Флавия, тысяча иудейских повстанцев, мужчин и женщин, овладели этой крепостью, и еще три года после падения Иерусалима оказывали упорное сопротивление всемогущему Риму. Перед лицом неминуемого поражения они приняли решение. Чтобы не быть плененными, не подвергнуться глумлению, эти защитники крепости по жребию убивали друг друга, а последний оставшийся в живых воин воткнул меч в землю, бросился на меч и погиб. Было названо имя начальника крепости – Элеазар.
Я оторвался от журнала. Невероятно! И тут же подумал – как бы все это выглядело на экране? Не покажешь же, в самом деле, «открытым текстом», как тысяча человек рубят головы друг другу. И вдруг… вдруг я увидел.
…Еще один выигранный бой. Следующий штурм измученные, изувеченные повстанцы уже не выдержат. Они стоят на крепостной стене и с презрением глядят вниз, на римские когорты. А римляне идут, озверевшие от злобы, жажды, зноя и пыли. Они заполняют все подступы к крепости и идут, идут, идут…
Повстанцы спокойны. И тут… На глазах врага Элеазар и все его соратники превращаются в громадные каменные изваяния, вписанные в стены Масады. Идея в том, что их уничтожили, но не победили. Такой вот финал! Все время стоял перед глазами. Но не только это. Я не силен в проблемах иудаизма, но точно знаю, что, согласно этой вере, самоубийство – совершенно недопустимый тяжелейший грех. А ведь Масаду удерживали именно религиозные фанатики... Какую же силу вложил Элеазар в свои слова, каким убийственным аргументом он заставил своих соратников совершить то, что они совершили.

С большим трудом проник я в Гохран Республиканской биб­лиотеки, где находилась «Иудейская война» Иосифа Флавия. Я прочитал в ней совсем небольшую главу о Масаде. Сведений очень мало. В основном рассказ шел о том, что когда римляне вступили в крепость, их встретила мертвая тишина и груда мертвых тел. Из какой-то щели выползли две спрятавшиеся там обезумевшие от страха женщины и пятеро детей. Они рассказали все, что произошло. С их слов Флавий записал последнюю речь Элеазара. Да, вождь повстанцев призывал всех покончить с собой, чтобы не стать рабами. Но позвольте! Разве рабство было нечто исключительное в древнем мире? Разве иудеи не были рабами в Египте, Вавилоне, Ассирии? И разве рабство дает право отменить один из строжайших запретов иудаизма? И потом, что-то же еще должно было происходить в Масаде и вокруг нее на протяжении трех лет ее сопротивления Риму.
Снова вернулся к этим двум женщинам. Может, пройдя через кровавое марево, они не все запомнили. Нет, в речи Элеазара должно было прозвучать еще кое-что. Но что?! И в одну из ночей, то ли во сне, то ли наяву, сквозь безумную толщу времени до меня донесся чуть хриплый голос Элеазара. И услышал я те слова, единственные, что подвигли этих людей совершить то, что совершили. После этих слов не могло быть иначе. И тогда я сел писать и создал свою Масаду и своих героев.
…Элеазар, молодой, пылкий, образованный, беззаветно преданный стране и народу, и мудрый Барух, один из священников первой череды порушенного Храма. Два соратника-антипода. Сюжетная линия Элеазар – Барух стержень сценария. Каждый по-своему, они мучительно ищут разгадку – в каких бездонных провалах времени сокрыты истоки вечной жизни и вечного проклятия их племени. Как могло случиться, что оно оказалось чужим в этом мире. Как могло случиться, что соседние страны, безмерно страдавшие от римлян, отказались помочь иудеям, даже в тех случаях, когда помощь эта была в их же интересах. Маленький отрывок из диалога главных героев.
«Барух: Неся по воле Всевышнего в мир слово Его, мы заставили погрязших в насилии и блуде потомков Измаила и Эсава заглянуть в самые глубины своей души, и они в себе увидели такое, от чего сами содрогнулись. Сорвать покровы с тайников души… Это нам никогда не простится.
Элеазар: Но есть и другая правда, как бы горька она ни была. Веками мы жили в своей избранности, беды и чаяния соседей нас не трогали, потому и мстят нам теперь, кто злорадством, а кто равнодушием».

Две грани одной проблемы, которая, как мне кажется, не утратила своей значимости и поныне. Диалоги антагонистов происходили в контексте калейдоскопа событий. Масада, Иерусалим, Рим, Набатея, Александрия, снова Масада.
…Любовь. Она вспыхнула в осажденной Масаде между Элеазаром и юной Лиат. Любовь, осененная аурой «Песни песней».
Оказывается Лиат, как и Элеазар, еще до начала Иудейской войны училась в Риме, а увидели друг друга – так уж получилось – в осажденной Масаде. В Риме же ею увлекся юный патриций Валерий, патриот и юдофоб. Увлечение переросло в любовь, начисто переиначившую его жизнь. За день до падения Масады он, рискуя жизнью, проникает в крепость, пытается спасти Лиат. Там же произошла встреча двух прекрасных молодых людей – Элеазара и Валерия – которых безжалостный рок превратил в непримиримых врагов.
Первый век новой эры – время зарождения христианства. В ретроспективном плане появляются Иешуа и Каиафа, тогдашний первосвященник Иерусалимского Храма. Почему бы не отойти от устоявшихся представлений об этих личностях? Почему не допустить, что не так уж невероятно, что этих двух людей связывали и общие идеалы, и тайная дружба в борьбе против римлян, и что лишь по трагическому стечению обстоятельств их разделила бездна? Тем более что такая гипотеза существует.
...Последняя встреча бывших соратников. Завтра Синедрион вынесет свой приговор.
«Иешуа: Скажи, Каиафа, если распятый, я приму на себя грехи потомков Измаила, Эсава и Якова – это примирит их?
Каиафа: Ради их примирения ты примешь смерть, а я проклятье, но достаточно ли этих жертв для всепрощения? Знает только Всевышний…»
…А мир мстит. В Римском сенате, да и во всей империи не сомневаются, что причина всех бед – иудеи. Защитники Масады остались одни в бушующем ненавистью мире. И вот они – последние слова Элеазара, которые убедили повстанцев совершить то, что совершили: «Мы останемся в этой земле как вечные свидетели того, что эта земля наша». И мертвые, они будут служить своему народу.

Все это и многое другое составило киносценарий под названием «Масада», который я мысленно посвятил моему отцу, мужественному еврею-солдату.
…Но когда же появится Дядя эрудит? Мне не терпится услышать его мнение.

***
Разумеется, были у меня и другие вещи, над которыми я работал с увлечением. Одну из них – балетное либретто по мотивам «Золотого теленка» – я закончил незадолго до «Масады». И здесь не обошлось без «вдруг».
Перебирая как-то свои книги, открыл наугад одну из них – «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Взгляд уперся в название главы «Командор танцует танго».
Меня вдруг осенило: чем не балет? Главный герой – постоянно выкручивающийся, изворачивающийся, превративший свою жизнь в забавный, эффектный, но пустой и никчемный танец. Треугольник Остап – Зося – Корейко. Абсолютно дансантный сюжет! И название готово – «Командор танцует танго». Так появилась хореографическая версия знаменитого Ильфо-Петровского романа. Люблю балет, и, как говаривал незабвенный сын турецкоподанного, «от этого факта невозможно отмахнуться». Кстати, перечитывая Куприна, его «Суламифь», не удержался и сделал по мотивам этой повести балетное либретто, которое назвал «Сильнее смерти».
Итак, «Командор». Поделился своим замыслом с «Дядей композитором», Витей Симоновым, прекрасным русским парнем. В свое время закончил Гнесинский. По конкурсу прошел преподавателем в Кишиневскую консерваторию. Автор нескольких симфоний. Бесспорно, талантлив. Идеей увлекся моментально. Работали с воодушевлением, посвятив в это дело лишь Главного хореографа Оперного театра Марата Газиева, согласившегося ставить этот балет. За такой конспирацией не было, разумеется, никакого криминала. Все очень просто. Дело в том, что существовали два пути, по которым вещи для театра пробивали себе дорогу. Первый, самый что ни на есть «верняк», – это когда партия заказывает прославителям системы произведения о «нерушимой дружбе советских народов», о «рабочем классе», о «величии наших идей». Тем давали зеленую улицу. На их постановку отваливались колоссальные средства из госбюджета, пресса вопила о «невиданном расцвете национальной культуры», а сами «шедевры» после третьего или четвертого своего появления на сцене при почти пустых залах тихо умирали.

Продолжение следует

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии