Гороскоп


ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ


Вход



Юмор

- Маман!, купите мине «Reebok»!...
- Ни морочь маме голову! У тебя даже аквариума нет....
* * *
- Ты слышал! Оксана вышла замуж за рентгенолога?
- Интересно, что он в ней нашёл?
* * *
- Нёма, а что такое бизнес-план?
- Бизнес-план, Изя, это условно-правдоподобная мечта о будущих доходах.


Читать еще :) ...

НЕВЕРНОПОДДАННЫЙ

Автор: 

Часть I. В СТАРОМ СВЕТЕ
Раздался звонок, и в класс вошел учитель истории. Он выглядел ненамного старше своих учеников, и если бы не журнал в руках, его вполне можно было принять за старшеклассника.

Поздоровавшись, он остановил взгляд на Боре и спросил:
– Ты новенький?
– Да, – ответил Коган, вставая.
– Как тебя зовут?
– Боря.
– А меня Василий Николаевич Горюнов. Откуда ты приехал?


– Из Риги.
– Из такой глуши и сразу в Москву.
– Рига не глушь, – возразил Боря.
– Конечно нет, но все-таки Москва – столица. Говорят, об этом известно не только во всем мире, но даже у вас в Латвии.
– Врут, – резко сказал Боря, – мы там, у себя, круглей ведра ничего не видели, а щи до сих пор лаптем хлебаем.
– Зря ты обижаешься, – улыбнулся Горюнов, – ведь по сравнению с нами вы все-таки провинция. Здесь в прежние времена даже царь жил.
– Так точно, Вася Величество, – сказал Боря, вытянувшись по стойке «смирно».
Класс захохотал, а Горюнов, подождав пока все успокоятся, сказал:
– Ты, оказывается, шутник.
– Я не шутник, я только учусь.
– Имей в виду, что я твой классный руководитель, и ты должен со мной дружить.
– Я стараюсь, – ответил Боря, который уже израсходовал весь запас дерзости.

Горюнов открыл журнал, отметил отсутствующих и вызвал одного из учеников к доске. Мальчик немного заикался, и пока он отвечал, Боря, чтобы успокоиться, нарисовал на промокашке скучающую рожицу с широко открытым ртом. Горюнов увидел это и сказал:
– Сегодня после уроков у меня будет кружок рисования, приходи.
– Да я не умею, это так…
– Все равно приходи, будешь позировать. Мои ребята еще никогда не видели шутников из Риги.
– Не могу, я должен быть дома.
– Ну что ж, не можешь, так не можешь, – Василий Николаевич поставил отметку, посмотрел на часы и начал рассказывать о правлении Павла I, о заговоре против него и об его убийстве. Делал он это так, как будто сам был свидетелем событий, и до звонка ученики слушали его с неослабевающим интересом. Только Боря думал о том, что в первый же день нажил себе могущественного врага. После урока он подошел к Горюнову и извинился, а тот посмотрел на него, подумал немного и сказал:
– В качестве наказания к следующему уроку ты должен будешь подготовить доклад минут на десять о роли Александра I в убийстве отца.
– А где я возьму литературу?
– В библиотеке, там все есть.

На следующий урок Василий Николаевич не пришел, а завуч сказал, что у него воспаление легких. Не было Горюнова в школе еще целую неделю, и Боря предложил нескольким одноклассникам навестить его, но все они нашли какие-то отговорки. Тогда он купил яблок и пошел один.
Классный руководитель был бледен и непричесан, а его слезящиеся глаза смотрели на Борю с нездоровым блеском.
– А, шутник из Риги, – сказал он, открывая дверь, – заходи.
– Я вам гостинец принес, Василий Николаевич, вот, – он протянул учителю пакет. – А, кроме того, я думал, что у вас наверняка есть книги по той теме, которую вы мне задали.
– Если ты не боишься заразиться, то шлепай в мою мастерскую, – Горюнов указал на дверь в большую комнату, – а я пока приведу себя в порядок.
– Василий Николаевич, я думал, вам нужно помочь, в магазин сходить или купить что-нибудь.
– Нет, не надо. Я живу с мамой, а она смотрит за мной, как за младенцем. Да не стой ты как столб, проходи.
Комната была завалена картинами. Они лежали на полу и висели на стенах. Боря с любопытством переводил взгляд с одной на другую, а когда повернулся и увидел полотно, висевшее слева от двери, замер. На нем была изображена молодая красивая женщина, которая стояла на коленях, обхватив руку Иисуса Христа. По щекам ее текли слезы, она каялась в своих грехах и стремилась получить благословение Божье. Иисус готов был простить ее, но прикосновение ее чувственных губ и мысли о грехах, которые она совершала, преобразили его. Из отрешенно-бесстрастного вершителя судеб он превратился в похотливого самца с горящими от возбуждения глазами. Плоть его восстала, он с огромным трудом сдерживал вожделение и думал уже не об отпущении грехов, а о том, как овладеть этой прекрасной грешницей. Обе его ипостаси были заключены в одном теле и неразделимы, как сиамские близнецы.

Картина настолько поразила Бориса, что он не сразу перевел взгляд на вошедшего в мастерскую учителя истории. Ему показалось, что глаза Горюнова блестели не только от болезни. Похоже, художник лечился от воспаления легких более сильным средством, чем чай с медом, и это лекарство сделало его значительно разговорчивее.
– Картина называется «Искушение Христа», – сказал Горюнов.
– Потрясающая вещь.
Василий Николаевич улыбнулся. Ему льстило восхищение Когана. Это были времена «оттепели», когда писать на религиозные темы позволялось, но рассчитывать на выставку таких картин было еще нельзя.
– Что вас натолкнуло на этот сюжет? – спросил Боря.
– Действительность.
– Какая действительность, в России уже давно церквей не осталось.
– Ошибаетесь, молодой человек, моя мама регулярно ходит в церковь.
– Да?! – удивился Коган. Так же как большинство сверстников, он представлял себе верующих забитыми и невежественными людьми. Он даже не мог вообразить, что мать этого современного человека была религиозной.
– А вы?
– Что я?
– Вы верующий?
– Трудно сказать. Во всяком случае, я знаю Библию, и это помогает мне лучше понимать картины старых мастеров. Ведь большинство сюжетов они брали именно оттуда. Да и не только они, многие современные писатели лишь переиначивают библейские истории. Впрочем, ты меня не слушай. Считай, что я болен и не отвечаю за свои слова. Посмотри лучше мои работы.

Боря стал перебирать картины, аккуратно стоявшие около стены. Среди них были пейзажи, бытовые полотна, этюды к «Искушению Христа», а на одном из незаконченных холстов он вдруг увидел знакомое лицо.
– Откуда вы знаете эту женщину? – спросил он.
– Я ее не знаю.
– А как же вы ее рисовали?
– По памяти.
– Значит, вы ее где-то видели.
– Она приезжала к нам на скорой, а я обратил на нее внимание потому, что именно такой представлял себе главную героиню рассказа Куприна «Жидовка». Но для того чтобы закончить портрет, мне нужно еще раз ее увидеть.
– Я могу вам это устроить.
– Как?
– Это моя мама.
– Ай-яй-яй, – воскликнул Горюнов, – как же я сразу не понял.
– У нее скоро день рождения, и я хочу сделать ей подарок. Портрет был бы лучшим, что только можно придумать. Сколько он стоит?
– Во-первых, он не закончен, а во-вторых, шедевры не продаются. Я могу тебе его подарить, но для этого тебе придется пригласить меня к себе. Кстати, как классный руководитель я все равно должен встретиться с твоими родителями.
– Хорошо, я спрошу, когда они смогут. Они тоже хотели с вами познакомиться, я говорил им про вас.
– Ты же обо мне ничего не знаешь.
– Так расскажите, Василий Николаевич.
Две недели одиночества и сорокаградусное лекарство, принятое до прихода Бори, сделали учителя истории более словоохотливым, чем обычно, и он кивнул.

* * *
Когда немцы напали на Советский Союз, Вася гостил в небольшом украинском городке у бабушки. Во время одного из налетов фашистской авиации бабушку убило осколком бомбы, а он чудом остался жив. Соседи отдали его в детский дом. Мать Васи, Ирина, узнав о начале войны, тотчас же поехала за ним из Москвы, где она жила с мужем. Когда она добралась до детского дома, ей сказали, что Вася умер.
– Вы его похоронили? – спросила она.
– Нет.
– Где он?
– В морге.
– Я хочу его видеть.
Медсестра – усталая пожилая женщина – дала ей ключи от морга и свечку. Морг оказался обычным подвалом. Дверь туда была не заперта, и как только Ира ее открыла, маленькие тени бросились от неаккуратно сложенных трупов, занимавших большую часть комнаты.
«Крысы», – подумала она, и ей стало жутко от того, что ее плоть и кровь, ее ребенок мог быть съеден этими тварями. Она нашла Васю, взяла его на руки и заплакала, крепко прижав к груди. Она не смогла сохранить ему жизнь, и решила хотя бы похоронить его по-человечески. Узнав, где находится кладбище, она понесла туда сына, но по дороге ею овладело какое-то странное чувство. Что-то было не так. Она не могла понять, что именно, и только крепче прижимала Васю к себе. Вдруг она остановилась. Тело ее сына было теплым. Она решила, что бредит, дошла до ближайшей скамейки, села и попробовала губами его лоб. В этот момент он открыл глаза. От страха и радости она чуть не потеряла сознание. Руки ее задрожали, и она разрыдалась.

Воскрешение Васи перевернуло ее сознание. Она решила, что Бог совершил чудо, потому что у ее сына великое предназначение. Эта уверенность поддерживала ее во время тяжелого пути в Москву.
За время ее отсутствия муж ушел на фронт, а после окончания войны вернулся со звездой Героя Советского Союза. Их соседи по коммунальной квартире погибли, и Горюновы заняли две соседние комнаты, став единственными владельцами очень большой квартиры. С этого момента Ирина уже не сомневалась, что находится под защитой Всевышнего. Она стала регулярно ходить в церковь, и тайком от мужа крестила Васю.
В шесть лет Вася нашел дома Библию с иллюстрациями Доре и начал их копировать. Ира показала рисунки сына своему духовному пастырю, отцу Никодиму, и тот посоветовал ей учить Васю рисованию. Она так и сделала, но вскоре ее муж умер, и хотя она получала пенсию как вдова Героя, на жизнь не хватало, ведь кроме обычных трат мальчику нужно было покупать бумагу, карандаши и краски. Пытаясь хоть как-то помочь матери, Вася после седьмого класса поступил в Художественное училище и стал получать стипендию. Священник предложил ему написать картину из жития святых. Вася написал триптих, который привел заказчика в восторг. Особенно понравилось ему, что мальчик продемонстрировал прекрасное знание Библии, и отец Никодим рекомендовал несовершеннолетнего богомаза своим коллегам.
За три года студент Художественного училища расписал несколько десятков подмосковных церквей. Его картины гораздо больше были похожи на бытовые сцены из жизни селян. Единственным указанием на божественный характер героев служили чуть заметные нимбы над их головами.
Пропуски занятий вызвали недовольство руководства училища, а когда выяснилась их причина, Васю исключили из комсомола, объявили строгий выговор и вызвали на педсовет. Там его стали отчитывать, а он, оправдываясь, привел в пример художников Возрождения, писавших на религиозные темы. Директор прервал его, заявив, что теперь другое время, оно ставит перед работниками культуры принципиально новые задачи. Современный художник должен создавать произведения, понятные народу и воспевающие свободный труд.

Спорить с директором было бесполезно. Он во всем придерживался официальной точки зрения, и от своих учеников требовал того же. Однажды на его уроке они разбирали рисунки Пушкина, и Вася сказал, что Пушкин рисовал весьма посредственно, просто он набил себе руку и мог набросать вполне сносный портрет, но это не искусство.
Тогда это вызвало недовольство директора, теперь же пререкания с ним вообще могли закончиться отчислением из училища. Для Васиной матери это было бы тяжелым ударом, и ради нее он решил покаяться.
Директор, закончив обвинительную речь, потребовал от Васи обещания больше не работать в церквях. Вася пообещал.
А вечером ему позвонил Арутюнов. Про него ходили самые разные слухи. Студенты говорили, что у него было несколько жен и много детей, но теперь он жил один, а в училище преподавал от скуки. На жизнь Арутюнов зарабатывал портретами вождей. Он пригласил Васю к себе, долго расспрашивал его, сочувственно кивал и говорил, что тоже вырос в бедной семье и вынужден был пробиваться сам. Ему очень хотелось стать хорошим художником, но скоро он понял, что материальное благосостояние невозможно сочетать с настоящим искусством. Он предпочел деньги и стал писать портреты государственных деятелей. Иногда ему помогали студенты Художественного училища. Для них это была возможность подработать и познакомиться с полезными людьми.
– Если ты хочешь, я возьму тебя в подмастерья, – сказал Арутюнов.
– Хочу, – ответил Вася

Его новый работодатель в числе немногих избранных имел право не только на воспроизведение лиц, приближенных к особе императора, но даже и на изображение Самого. Пробиться к этой кормушке было гораздо сложнее, чем к богомазанию, потому что, в отличие от образа Создателя, который никому не был известен, портреты верных марксистов-ленинцев должны были быть одобрены специальной комиссией. Происходило это следующим образом. Сначала делали высококачественную фотографию члена Политбюро, затем ее увеличивали и, используя как образец, создавали заготовку. Работа была очень ответственная, ибо, с одной стороны, надо было сохранить сходство с оригиналом, а с другой – изобразить его так, чтобы его физиономия не выдавала откровенной глупости. После предварительного одобрения художники доводили портрет и представляли его на рассмотрение специальной комиссии. Затем портрет утверждался, и его можно было продавать, а так как в любом учреждении Советского Союза должно было быть изображение хотя бы одного слуги народа, то художники, допущенные до бородки Ленина, бровей Брежнева или лысины Хрущева, имели надежный кусок хлеба.

Конечно, многое зависело от коммивояжера, но у Арутюнова он был выше всяких похвал. Он продавал вождей поштучно, получая за каждого цену, пропорциональную занимаемой должности1. Недавно ему удалось сторговать оптом всех членов Политбюро. Закупило их главное управление бань, которым руководил сын одного из изображенных. Главный банщик страны был безнадежным пьяницей. Папаша, желая пристроить отпрыска на хлебное место, создал для него Управление, отвоевал у Министерства культуры только что отреставрированный дворец Юсупова, в котором хотели сделать музей, и выбрал сыну подходящего помощника. Заместитель ничего не стал менять во внутренней отделке Юсуповского дворца, выделив своему боссу барскую спальню, где тот и почивал в княжеской кровати после очередного запоя. Остальные работники разместились в бальной зале, не очень часто нарушая ее тишину своим присутствием. Портреты предков князя, увековеченные знаменитыми художниками, заместитель трогать не велел, а между ними приказал развесить портреты членов Политбюро. Портрет же идейного создателя Управления он приобрел в двух экземплярах – один для танцевального зала, другой – в барскую спальню.
Через некоторое время Арутюнов стал бороться со своими многочисленными конкурентами за очень крупный заказ к очередной годовщине Октябрьской революции. После длительного сражения и многочисленных интриг он победил, но времени на работу осталось мало, и ему срочно требовался помощник, а так как Вася имел опыт писания святых, то, по мнению Арутюнова, членов Политбюро во главе с Бровеносцем он мог намалевать одной левой.

Картина называлась «Речь Генерального секретаря на съезде КПСС» и представляла собой огромное монументальное полотно. Арутюнов показал Васе эскизы будущей картины и предложил разработать образы делегатов Съезда – рабочего, колхозницы и представителя творческой интеллигенции. Воодушевленные речью Генерального секретаря, они должны были стоя аплодировать докладчику. Вася за несколько дней сделал наброски, которые так понравились Арутюнову, что он почти полностью передоверил ему работу и уговорил директора училища разрешить студенту Горюнову свободное посещение занятий.

Так за один год Вася из никому неизвестного третьекурсника стал сначала самым популярным диссидентом, а потом привилегированным любимчиком начальства. Арутюнов не мог нарадоваться на своего помощника. Он не знал, что кроме его картины, Вася работает и над своей, очень похожей по композиции, но гораздо меньшей по размерам.
На полотне Васи Генеральный секретарь, стоявший на подиуме, являлся карикатурой на самого себя: чуть более лохматые брови, значительно более мутные глаза и полуоткрытый рот, пытающийся произнести трудновыговариваемое слово. Бурно аплодирующий рабочий тоже был не совсем типичной фигурой, кочующей в советском изобразительном искусстве с одного полотна на другое. В Васиной интерпретации у этого представителя пролетариата глаза блестели не только от мудрых слов главного коммуниста Советского Союза, но и от водки, которую, судя по всему, он принял со своими товарищами по классу перед заседанием. Горлышко бутылки торчало у него из бокового кармана пиджака.
Рядом с рабочим Генеральному секретарю аплодировала колхозница, гордо выставив вперед свою необъятную грудь. За ней пристроился тощенький интеллигент в очках. Сильно подавшись вперед, он с нескрываемым интересом заглядывал в декольте соседки.
– Вы показывали картину Арутюнову? – спросил Боря.
– Специально нет, но он ее видел.
– И?
– Начал кричать, что я занимаюсь ерундой и понапрасну теряю время. Ведь если мы не успеем закончить полотно до того как Генсек отбросит коньки, то вообще неизвестно, купит ли государство картину.
– Значит, разозлила его не ваша политическая незрелость?
– Конечно нет. Он и сам прекрасно знает цену социалистическому реализму. Он даже рассказал мне историю возникновения этого течения.
– Какую? – спросил Боря.
– А ты разве не знаешь?
– Нет.
– Эх ты, темнота, – усмехаясь, сказал Горюнов, – слушай.
В древние времена, когда мир был еще молод, падишах вызвал придворного художника и потребовал написать свой портрет. У владыки правая нога была скручена радикулитом, а на левом глазу бельмо. Художник так и изобразил своего господина, и падишах приказал его казнить.
Этот мастер был представителем реалистической школы.
Затем владыка велел другому художнику увековечить свой образ. Портретист, зная о судьбе предшественника, написал деспота с ногами одинаковой длины и глазами без единого дефекта. Увидев такую явную лесть, владыка вознегодовал еще больше и приказал казнить подхалима.
Этот мастер был представителем романтической школы.

Затем падишах разослал гонцов, чтобы найти смельчака, способного, наконец, написать его правдивый портрет. На зов откликнулся доброволец. Такой, знаешь, в кожаной куртке, кобура на поясе и партбилет в кармане. Он искренно любил величайшего владыку всех времен и народов, готов был за него в огонь и в воду, считал его непогрешимым, а все его решения – единственно верными. Он изобразил падишаха во время охоты верхом на лошади, круп которой закрывал больную ногу. Сам же владыка целился из ружья в бегущего навстречу льва, поэтому глаз с бельмом был закрыт. Падишаху эта картина так понравилась, что он щедро наградил художника, присвоил ему звание народного и сделал президентом Академии Художеств.
Этот художник был представителем социалистического реализма.
Так вот, Арутюнов настоятельно советовал мне работать именно в этом стиле и обещал со временем помочь стать членом Союза художников.
– Ну, и помог?
– Конечно.
– А зачем же вы в школе преподаете?
– За членство деньги не платят, а жить на что-то надо. Я бы с удовольствием преподавал историю искусств, но в школьной программе такого предмета нет, поэтому мне дали обычную историю и рисование. Вот так. А теперь скажи, почему вы переехали в Москву. Я видел, как ты обиделся, когда я назвал Ригу глушью. Наверное, твои родители тоже любят город, в котором жили.
– Они и не хотели никуда переезжать, – сказал Боря, – их выжил оттуда академик Гайлис.

Продолжение следует


Продолжение

А  началось это с того, что невестка академика, Агнесса, уложив сына и убедившись, что он заснул, поехала в ресторан. Там отмечали юбилей ее тестя, академика Питерса Юриса Гайлиса, и она ни за что не хотела пропускать эту встречу, потому что на ней собрался весь рижский бомонд. В спешке Агнесса забыла включить ночник. Она специально купила эту маленькую лампочку, потому что ее мальчик боялся темноты. Он спокойно проспал несколько часов, а проснувшись, позвал мать. Ему никто не ответил, он испугался, начал метаться на кровати, перевернул ее и, упав на пол, больно ударился, после чего стал кричать и плакать. Вернувшись, родители увидели перевернутую кровать, промокшего от пота ребенка с шишкой на лбу и сразу же позвонили в скорую. Дежурная выяснила, в чем дело, записала адрес и сказала, что в городе гололед, очень много пострадавших и все машины на вызове.
– Я сын академика Гайлиса, – заявил Эдуард, – я требую, чтобы ко мне послали бригаду вне очереди.
Дежурная не знала, чем знаменит академик Гайлис, но спорить с Эдуардом не стала и, чтобы снять с себя ответственность, посоветовала ему обратиться к Софье Борисовне Коган, которая не только работает в специализированной поликлинике Академии наук, но и подрабатывает на скорой помощи.
Эдуард позвонил Коганам в час ночи, а когда Софья Борисовна взяла трубку, сказал, что у его сына очень высокая температура, мальчик метался во сне, перевернул кровать и не переставая плачет.
– Вызовите неотложку, – посоветовала Софья Борисовна.
– Мы вызывали, но нам сказали, что машина приедет не раньше чем через два часа, а у нас ситуация критическая, и я хочу, чтобы ребенка срочно посмотрел специалист.
– Когда он перевернул кровать?
– Не знаю, думаю, полчаса назад.
– Неужели вы не слышали?
– Нет, то есть да.
– Почему же вы сразу не позвонили?
– Я надеялся, что обойдется.
– Вас в это время не было дома?
– Это неважно.
– Я врач, я должна знать предысторию. Как долго ребенок был один?
– Часа три.
– Вы давно пришли?
– Полчаса назад.
– Где мальчик в данный момент?
– С матерью.
– Он плачет?
– Нет.
– Если он не спит, дайте ему теплого молока, а если заснул, не будите и приходите с ним завтра в поликлинику.
– Я хочу, чтобы вы его посмотрели сегодня.
– Сегодня не получится.
– Вы же давали клятву Гиппократа.
Отец Бори, Яков Семенович, слышавший весь разговор, взял у жены трубку и сказал:
– Сейчас врач очень занята, она перезвонит вам через пять минут и обо всем договорится. Дайте мне, пожалуйста, свой точный адрес и номер телефона. Так... хорошо... понятно... А теперь слушайте внимательно. Доктор выполняет свою клятву в поликлинике, с семи утра до четырех вечера, и когда протрезвеете, приносите свое чадо туда.
– Вы знаете, с кем вы говорите?! Я сын академика Гайлиса.
– Питерса Юриса Гайлиса? –  спросил Яков Семенович.
– Да.

Питерс Юрис Гайлис вел в их институте семинары по истории и марксистско-ленинской философии. Правда, тогда он называл себя Петр Юрьевич. Его настоящее имя студент Яша Коган узнал, когда готовился к докладу о роли красных латышских стрелков в гражданской войне. Делать доклад надо было на областной партийной конференции, а взялся Коган за него, чтобы получить освобождение от экзамена. Тему выбрал ему сам Гайлис, и в качестве главного источника дал свою диссертацию. Во время подготовки Яша спросил преподавателя, не знает ли он о латышских стрелках, которые сражались против Красной армии. Вопрос Гайлису очень не понравился. Он не хотел вспоминать о тех, кто сражался по другую сторону баррикад, потому что среди них были его родные братья. Сам же он убежал в Минск и сменил имя именно потому, что не разделял их взглядов. Признался он в своем родстве только в конце жизни, когда Латвия отделилась от Советского Союза и в официальной печати вновь образовавшейся республики время, проведенное в дружной семье советских народов, стали называть рабством, а всех сражавшихся против вступления в Советский Союз перевели из врагов народа в национальные герои.
Студенты недолюбливали Гайлиса, считали его демагогом, а однажды на вечеринке в общежитии даже разыграли миниатюру, высмеивавшую его семинары. Кончилась эта история печально: кто-то донес начальству, и артистов отчислили из института.
– Да, – повторил Эдуард, прервав его воспоминания, – я сын академика Гайлиса.
– А я инвалид войны, – ответил Яков Семенович, – у меня от ранения бывают приступы шизофрении, во время которых я за себя не отвечаю. Могу, например, прийти к соседям и учинить мордобой. Так что меня лучше не раздражать, понял? – и, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Но заснуть Яков Семенович не мог и долго еще ворочался с боку на бок. Он вспоминал рассказы своих сокурсников о Гайлисе, который быстро делал карьеру. После войны Питерс Юрис Гайлис оказался в Латвии и защитил докторскую диссертацию, в которой писал, что в Литве, Латвии и Эстонии в 1940 году произошли революции, и все три государства обратились к советскому правительству с просьбой принять их в семью советских народов. Всесоюзная Аттестационная Комиссия утвердила диссертацию в рекордно короткий срок, а соискателя скоро выбрали в Латвийскую академию наук.
Проворочавшись до трех часов ночи, Яков Семенович Коган поднялся и, плотно закрыв дверь, вышел в коридор. Там он достал бумажку и набрал номер, а когда Гайлис-младший снял трубку, извинился, что грубо разговаривал с ним несколько часов назад и спросил, как себя чувствует больной. Спокойно выслушав ругань, он напомнил, что врач принимает с семи утра.

Эдуард пожаловался отцу, и академик пришел в ярость. Ветеранство в глазах Питерса Юриса вовсе не было заслугой. Еще неизвестно, какой стала бы Латвия, если бы победили немцы, но поскольку сделать с Коганом он ничего не мог, то написал большую статью в центральной газете о недобросовестном отношении некоторых врачей к своей работе, и в качестве примера привел случай, который произошел с его внуком. Софью Борисовну он представил крайне неквалифицированным педиатром, а ее мужа – пьяницей и дебоширом. Вскоре многочисленные подхалимы сделали жизнь семьи Коганов невыносимой. Софье Борисовне пришлось уйти из специализированной поликлиники. Она устроилась в больницу, где зарплата была гораздо меньше, но и там продолжались мелкие придирки сотрудников, выслуживавшихся перед начальством. Через год семья Коганов обменяла свою квартиру в Риге на комнату в небольшом подмосковном городке.

* * *
Когда Боря закончил свой рассказ, дверь открылась, и в комнату вошла кающаяся грешница с картины Горюнова. У нее была другая прическа, более современная одежда, и выглядела она гораздо старше, но Боря был уверен, что именно она была прототипом.
– Знакомься, мама, – сказал Василий Николаевич, – это мой ученик, Боря Коган. – Он пришел меня проповедать, то есть проведать.
– Не богохульствуй, – одернула его мать, – а мальчика лучше чаем напои.
– Да нет, спасибо, я не хочу, – сказал Боря, – мне уже домой пора.
– Видишь, мама, ему все время пора домой, когда надо что-то делать. Моделью работать или чай пить. Я правильно говорю, остряк из Риги?
– Я бы и ходил на ваш кружок, но у меня нет никаких способностей к рисованию.
– Значит, ты не будешь великим художником, ты просто научишься рисовать, но все равно это тебе не помешает.

Когда Василий Николаевич выздоровел, Коганы пригласили его в гости. После этого он закончил портрет Софьи Борисовны и написал даже их соседку по коммунальной квартире – Тамару. Он изобразил ее сумасшедшей. В лохмотьях, не прикрывающих ее отталкивающей наготы, она плясала на базарной площади. Вокруг стояли люди и, усмехаясь, показывали на нее пальцами. Картина называлась «Божья кара».
– Почему вы решили, что Тамара ненормальная? – спросил Борис.
– Я ее такой вижу.
– Конечно, она странная женщина, но ведь у каждого есть причуды.
– Это не причуды, Боря, это безумие.
– Вы уверены?
– Конечно, уверен, я же художник. Я вот и тебя написал. Не такого, какой ты сейчас, а такого, каким ты будешь лет через сорок, – Горюнов показал ему акварель.
– Это не я, – сказал Боря, – это даже не мой отец.
– Возьми, придет время, сравнишь. Я хотел пофантазировать, особенно после того, как познакомился с твоими родителями.
Борис скептически хмыкнул и сказал:
– Спасибо, Василий Николаевич, я буду хранить ваш шедевр в специальном месте, как Дориан Грей, а потом сравню с оригиналом.
– И что ты сделаешь, если обнаружишь сходство?
– Пока еще не знаю, – честно признался Боря.
– Ну, тогда приходи на кружок рисования, это поможет тебе узнать.
– Хорошо, приду.
Кабинет Горюнова отличался от всех остальных помещений школы. На стенах висели принты известных картин, а парты, стулья и учительский стол были недавно выкрашены и выглядели гораздо новее, чем в других аудиториях. Василий Николаевич начал занятие с того, что напомнил основные правила композиции, затем взял свой стул, поставил его сначала на одно место, потом на другое и, наконец, взгромоздив на преподавательский стол, сказал:
– Представьте себе, что на этом стуле пять минут назад произошло убийство, сделайте его центром картины и изобразите так, как вы его видите.
Боря стал вспоминать сцены насилия из разных фильмов, но ничего интересного в голову не приходило, и он нарисовал красный стул с изогнувшимися под тяжестью преступления ножками. Горюнов ходил между рядами и смотрел на работы учеников, никак их не комментируя. Советы он давал, только когда его спрашивали. Пока ребята рисовали, он напомнил, что следующее занятие будет посвящено импрессионистам и пройдет в музее им. Пушкина. Он сказал, что выбрал эту тему, потому что в Изобразилке находится одна из крупнейших в мире коллекций французских художников.
Это была первая поездка Бори в московский музей, и она произвела на него сильное впечатление. Разница между столицей Советского Союза и Ригой была огромна, и он жалел, что за все это время еще ни разу не был в Москве. По пути домой он спросил у Горюнова, не собирается ли Василий Николаевич в ближайшее время повезти их куда-нибудь еще.
– Например?
– В театр.
– В какой?
– В Вахтангова, на «Принцессу Турандот».
– Это же детский спектакль, – удивился Горюнов.
– Я знаю, – ответил Боря.
– А почему ты вдруг захотел эту принцессу?
– Так, – ответил Боря.

* * *
Началось это еще в Риге, когда ему было десять лет, и в его обязанности входила еженедельная уборка квартиры. Отец посоветовал ему совмещать приятное с полезным и наводить порядок, когда идет передача «Театр у микрофона». В тот раз транслировали «Принцессу Турандот». Боря закончил уборку к концу первого действия, но остался и дослушал пьесу до конца. Потом отец спросил, кто из артистов понравился ему больше всего.
– Ведущий, – ответил Боря, – мне кажется, он много импровизировал.
– Да, – согласился Яков Семенович, – но все эти импровизации хорошо отрепетированы.
– Откуда ты знаешь?
– Я так думаю. В этом и заключается мастерство артиста. Он должен внушить зрителю, что действие развивается перед его глазами.
– Папа, пойдем с тобой в театр.
– Этот театр находится в Москве.
– Но ведь у нас тоже есть.
– Хорошо, обязательно пойдем, а пока ты можешь слушать постановки по радио.
Хотя доставать билеты и ездить на представления Якову Семеновичу было физически тяжело, он вскоре повез сына в театр. Боре там не понравилось: костюмы артистов показались заношенными, а декорации невзрачными. Чтобы у него не пропал интерес, отец стал внимательно следить за программой передач, напоминая, когда будет следующая трансляция. Постепенно Боря привык слушать «Театр у микрофона» и обсуждать постановки с отцом. Иногда к ним присоединялась и Софья Борисовна. Делать это она могла очень редко, потому что кроме поликлиники работала еще на скорой, но если была дома, то обязательно принимала участие в разговоре. Для них это стало почти такой же традицией, как семейный обед.


II
В самом конце последней четверти в классе появился новый ученик – Володя Рощин. Он быстро подружился с Леней Сметаниным, и они стали называть друг друга Ленчик и Вовчик. Оба были второгодниками, гораздо здоровее своих одноклассников, и вели себя как хозяева. Девушек они не трогали, но ребят задирали при каждом удобном случае. Главной их мишенью стал Боря. Он не отвечал на их обидные реплики и старался избегать встреч с ними, но они хотели продемонстрировать свою силу, и однажды Рощин преградил ему путь.
– Я слышал, что ты сечешь в математике, – сказал он.
– Секу, – ответил Боря.
– Тогда помоги мне, для тебя это как два пальца обоссать.
– Списывай, если хочешь.
– Да нет, голубок, ты мне объяснить должен, что там и как.
Боря, наверное, и сделал бы это, если бы Рощин попросил его другим тоном, но теперь отрицательно покачал головой.
– Ты чего головой мотаешь?
– Мне некогда.
– А ты найди время, – сказал Вовчик и схватил его за ухо. В этот момент вошел преподаватель, и Рощин нехотя отпустил свою жертву, но с этого дня жизнь Бори стала невыносимой. Его одноклассники в глубине души были рады, что задирают не их, и делали вид, что не замечают Бориных мучений. Вовчик же не упускал ни одной возможности ущипнуть Борю, дернуть его за волосы или пнуть локтем в бок. Иногда то же самое проделывал Ленчик. Они не торопились к своей жертве, зная, что она от них никуда не уйдет. Не на этой перемене, так на следующей, не в школе, так после уроков, не сегодня, так завтра, но свою порцию он все равно получит. Боря стал бояться перемен, старался выйти из класса вместе с учителем, а потом вместе с другим учителем войти. Он прятался от своих мучителей, но это не помогало.

Отец видел, что Боря изменился, и несколько раз пытался поговорить с ним, но сын отмалчивался. Наконец, уже после окончания учебного года, улучив момент, Яков Семенович запер Борю и сказал:
– Я тебя никуда не выпущу, пока ты все мне не расскажешь. И Боря рассказал.
– Что ты думаешь делать? – спросил отец.
– Переведи меня в другую школу, – попросил Боря.
– Там может оказаться другой Рощин.
– Тогда поговори с его матерью.
– Чем она занимается?
– Работает на заводе.
– А отец у него есть?
– Нет, он умер.
– Откуда ты знаешь?
– Я однажды слышал, как он сказал это своему дружку. Он хвастал, что после смерти отца он стал главой семьи и мать его во всем слушает.
– Понятно.
– Что мне делать?
– Нанести ему два точных удара: один ногой по яйцам, а второй в голову. Бить надо изо всей силы, чтобы он уже не встал. И если ты быстро уложишь Рощина, то его приятель не успеет вмешаться.
– А потом?
– Потом то же самое проделаешь со Сметаниным.
– Я не умею, я никогда не дрался.
– Значит, придется научиться, другого выхода нет.
Боря и сам часто мечтал о том, что расправится со своими обидчиками, и отец как будто прочел его тайные мысли.
– Что молчишь? – спросил Яков Семенович.
– Я не сумею.
– Значит, терпи и не жалуйся.
– Неужели тебе все равно?
– Я готов тебе помочь и прослежу за тем, чтобы у тебя все получилось, но делать ты все должен сам.
– Как?
– Сделай чучело, отметь место, в которое должен бить, и тренируйся. Лето только начинается, и ты можешь упражняться на улице. Потом я поговорю с мамой и ты перенесешь чучело домой. Кроме того, тебе нужно отработать боксерские движения. Я куплю две килограммовые гантели. Прыгай с ними минут по двадцать и работай руками, как на ринге. Это тебе пригодится, чтобы увереннее себя чувствовать, но самое главное – удары ногой.

– Я же могу их покалечить, – сказал Боря.
– Не можешь, а должен.
– Но как же...
– Если тебе их жалко – терпи.
– Я не могу терпеть, ты не представляешь, что это такое. Ты, наверное, учился с нормальными ребятами.
– Я очень хорошо представляю, поэтому и предлагаю тебе выяснить отношения с ними раз и навсегда. Ты должен поставить их на место, потому что, если будешь молчать, жизнь твоя превратится в сплошной кошмар. Это война, а значит, и вести себя нужно как на войне. Я тебе раньше никогда не рассказывал, но, наверное, зря. Ты знаешь, что я был в гетто?
– Да, мама мне говорила.
– А еще что-нибудь она тебе говорила?
– Нет.
– Ну, тогда слушай.
– Фашисты нас не особенно охраняли, и через некоторое время из лагеря бежала небольшая группа евреев. Они столкнулись с отрядом латвийцев, которые называли себя народной армией и поддерживали порядок в районе. Они задержали беглецов и передали их немцам, а командира группы закопали живьем. Фашисты всех расстреляли. Мы узнали об этом из специального приказа, который нам с удовольствием зачитал наш бригадир. Мы понимали, что оставаться в лагере нельзя, и решили действовать по-другому. Сформировав отряд в пятьдесят человек, мы пошли на прорыв и первым делом захватили хутор, через который шла единственная дорога на волю. В нем мы расстреляли всех мужчин. Все они были членами народной армии. Остальных мы собрали в сарае, облили бензином и подожгли. Многим удалось бежать, но мы специально их не трогали, чтобы они рассказали о случившемся. После этого из гетто убежали все, кто мог.
В лесу мы образовали партизанский отряд. А поскольку командование осуществляла советская армия, наш отряд слился с русским отрядом. У моего друга Изи была шуба, а это в лесу большая ценность, и один из русских командиров предложил обменять ее на пачку папирос, хотя знал, что мой друг не курит. Изя, естественно, отказался и посоветовал «старшему брату» во время следующего рейда убить немецкого офицера и взять его шубу себе. Вскоре группа, куда входил мой друг, отправилась на задание. Первым делом партизаны пошли в ближайшую деревню к девочкам, которые оказались патриотками: партизанам они давали бесплатно, а немцам – только за продукты.
Командир отряда со своими друзьями решил отметить встречу, а Изю поставили охранять избу. Он простоял на холоде часа два и, решив, что за это время бойцы уже успели развлечься, вошел внутрь, но был самый разгар веселья. «Ребята, имейте совесть!» – сказал он. «Ты нарушил приказ», – закричал уже хорошо выпивший командир, – и застрелил его на месте, а шубу забрал себе. Вернувшись, он сказал, что Изя расстрелян за трусость.
– В тот же день я с несколькими друзьями пошел в деревню и попросил девочек рассказать, что произошло на самом деле, а поскольку времени у нас не было, предупредил, что если они будут врать или играть в молчанку, мы их всех перережем. Они не поверили, а одна даже стала пародировать наш акцент. Я тут же расквасил ей морду, и они все рассказали. В следующий раз мы попросились на задание вместе с группой партизан, которые убили моего друга.
Улучив момент, мы их всех перестреляли, а вернувшись, доложили, что они пали смертью героев. Шубу, естественно, мы принесли с собой. Все поняли, что произошло, и после этого нас никто не трогал.
Боря сидел ошарашенный. Он не мог поверить, что его отец способен на такое, и смотрел на него широко открытыми глазами. Отец видел, какое впечатление произвел его рассказ, и не жалел о том, что немного сгустил краски.
– Это был единственный способ выжить, – сказал Яков Семенович, – если бы мы так не поступили, то не вернулись бы с фронта, я не женился бы на твоей матери и тебя не было бы на свете. Так что ты должен быть мне благодарен.
– Спасибо, – тихо сказал Боря.
– Но это еще не все, – продолжил отец, – твоя мама, прежде чем выйти за меня замуж, предупредила, что рожать больше не будет. Она достаточно намучилась при родах первенца, который прожил всего три дня, и больше рисковать не хотела. Конечно, тогда я с ней спорить не стал, но потом сумел ее переубедить. Ведь для каждого из нас это был второй брак. Наши первые семьи погибли во время войны, и я думаю, втайне она тоже хотела ребенка, но это уже другая история.

Продолжение следует


Уважаемые читатели!
Вы можете приобрести книги Владимира Владмели:
1. «11 сентября и другие рассказы», подзаголовок книги «Сцены провинциальной жизни русской эмиграции в Америке» точно описывает её содержание.
2. «В Старом Свете» - Роман вошёл в «длинный список» премии И.А.Бунина 2015 года.
3. «Римские каникулы» - один рассказ этого сборника вошёл в «короткий список» премии О.Генри, другой – в «короткий список» премии М.Алданова.
Книги можно заказать у автора, написав ему
Этот e-mail адрес защищен от спам-ботов, для его просмотра у Вас должен быть включен Javascript
Цена с пересылкой $15.

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии