КОНТУР

Литературно-публицистический журнал на русском языке. Издается в Южной Флориде с 1998 года

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта


МАМА. Поэма

Автор: 

Шейнале

Читатель, вероятно, помнит старого сапожника Аврум-Боруха и пятерых его красавиц-дочерей. Так вот, Шейнале была красивой, по мнению тех, кто знал эту семью, и даже тех, кто семью не знал. И еще одна подробность: Шейнале и есть моя мама, о которой пойдет рассказ.
...Знаете ли вы, что такое эликсир молодости? Наверняка вам сие известно, но я расскажу об этом продукте по версии моей матушки. Так вот, эликсир молодости – это плошка с мелко-мелко нарезанным репчатым луком, залитым подсолнечным маслом кустарного производства. Ах, этот золотистого цвета чудесно пахнущий вкуснейший боймале с большим содержанием холестерола и других вредных для организма веществ! Именно этот продукт, и ничто другое помог моей маме прожить очень долгую жизнь в хорошем здравии и без помощи врачей, которых она в принципе уважала, но сторонилась, как черт ладана.


Конечно, я предвижу возражения геронтологов и просто знатоков, обогащенных современной медицинской информацией, однако пусть они попробуют пережить две войны, революцию, голодомор, белый и красный терроры, трагическую гибель близких, Чернобыль, прожив при этом более 90 лет, и я начну пить мумие и жевать целебные травки. А пока – «рецепт ее молодости» остается единственным, которому я полностью доверяю.

Глядя на свою внучку, вяло жующую бутербродик с икрой и нехотя запивающую его питательным какао, бабушка Женя в сердцах выговаривала измученному приставаниями родителей бледнолицему ребенку: «Я в твои семь лет съедала утром (а иногда за неимением другой пищи и днем, и вечером) миску лука с маслом и целый день носилась по морозу с пунцовыми щеками!» Увы, попытки бабушки увлечь собственным примером урбанизированных внучат успехом не увенчались.
Обращаю внимание проницательного читателя на то обстоятельство, что детей у Аврум-Боруха было шесть, а невест только пять. Понятное дело, что шестым ребенком был сын, да не просто сын, а Элык Гельман – краса и гордость местечка, искуситель женских сердец, весельчак и рубаха-парень. Элык был четвертым ребенком в семье, а Шейнале – пятой. Разница в их возрасте была менее двух лет, а при наличии удивительного внешнего сходства и исключительной привязанности друг к другу они воспринимались жителями местечка как близнецы. Знаменитой же эта красивая пара стала благодаря танцам.

Жизнь – мазурка

Надо сказать, что все семейство Гельманов отличалось музыкальностью, но особую статью составляли танцы. Городская танцплощадка была местом паломничества всего местечка: кто потанцевать, кто поглазеть. Середина двадцатых годов, расцвет НЭПа, после разрухи и ужаса гражданской войны, еврейских погромов и резни люди вздохнули полной грудью (как выяснилось позже – только передохнули).
Пятачок возле только-только построенного синематографа битком набит местечковой публикой. Лотошники бойко торгуют горячими бубликами, кренделями, тающими во рту монпасье, мороженым, сельтерской водой и крем-содой.
Позже, с наступлением сумерек, от расположенной в тенистом парке танцплощадки раздаются звуки духового оркестра – он играет первый вальс, сигнал, по которому публика начинает перемещаться в глубину аллеи парка к окруженному дощатым штакетником большому деревянному настилу.
Оркестр сидел на небольшом возвышении (что-то вроде сцены) и представлял собой довольно живописное зрелище. Оркестранты были жителями местечка из разных сословий, объединенные любовью к музыке, играли они самозабвенно и, само собой, бескорыстно.
На переднем плане, гордо приосанясь, сидел в шевиотовом костюме городской гивир (богач) Ныся – трубач-тенор. Благодаря своему более чем стокилограммовому весу и гигантской грудной клетке, Ныся брал «ля» на такой октаве, что у слушателей захватывало дух.
Труба-баритон был Мишка-балабус, заведующий клубом, рослый крепыш с почему-то всегда грустным выражением лица. Когда Мишка выводил соло на баритоне в «Амурских волнах», слезы наворачивались на глаза сентиментальных горожан.

Басом управлял местный золотарь (в современной трактовке – ассенизатор) Гудима, худой и высокий, всегда серьезный мужик. Несмотря на превратности своей профессии, Гудима всегда был чисто, даже щегольски, одет и гладко выбрит. Ходили слухи, что в прошлом у него были серьезные конфликты с законом, но свое «Пум-па, пум-па, пум-па» он делал совершенно.
Особых слов заслуживает солист на кларнете 12-летний мальчик Гриша. В том же году Гришина семья уехала в Одессу, паренек закончил музыкальную школу у Столярского и стал знаменитым музыкантом.
Была еще в оркестре валторна, роль и значение которой никто не знал. В нее поддувал тоже трубач Федя-хрип, который не мог составить в этом амплуа конкуренцию респектабельному Нысе.
Ударными инструментами, а проще говоря, барабаном и медными тарелками, заведовал местный стекольщик Моня. Моня был суржиком: отец его был еврей, а мать – украинка. Может поэтому, а может и по каким-то другим соображениям, у него была довольно интеллектуальная по тем временам кличка «граф Мотька-Крист». Что бы там ни говорили, но в литавры «граф» ударял по-королевски!
И, наконец, дирижер и душа оркестра дядя Лева (так почтительно его называли даже ровесники). Рядом с дядей Левой стоял стул, где размещались труба и скрипка, которые попеременно пускал в ход старый музыкант.
Итак, начинаются танцы. Плавный лирический вальс сменяет веселая полька, звучит задиристый па-д’эспань, томное страстное танго; чопорный па-де-катр перемежается с вихревым «карапетом»... Зрители плотным кольцом окружают площадку, где, не жалея подошв и настила, лихо отплясывают молодые пары, степенно и нежно кружат старшие.
Внимание публики все больше привлекает юная пара – дочь и сын сапожника Аврум-Боруха. Молодые люди танцуют в едином порыве, как влюбленные. До определенной степени так оно и было: пестун, весельчак и бабник (чего уж теперь таить!) Элык говорил, что женится только на девушке, которая будет такой же красивой, как сестренка.
Приближается кульминация вечера: звучит «венгерка» – гусарский танец, выйти на который рискуют лишь несколько пар, и, наконец, апофеоз – блистательная мазурка, которую танцует одна пара – мои герои Шейна и Элык Гельман...

...Нет, не буду врать. Исполнения мазурки на дощатом полу городской танцплощадки в Стучине я не видел, хоть рассказов очевидцев и наслушался. Не было меня на свете еще в двадцатые годы. Но я увидел этот танец в исполнении моей мамы уже Шейны Фрукт и моего дяди Элыка Гельмана более чем двадцать лет спустя.
На встречу Нового года наша семья в полном составе отправилась в соседний Стучин в гости к маминому брату Элыку. Теперь как-то трудно представить состояние людей, переживших кровавую бойню войны, потерявших родных и близких на фронте и в концлагерях, проживших два послевоенных года в условиях жесточайшего голода на юге Украины и в Молдавии. И все же это было время радости от сознания того, что живы, и веры во все доброе, что ждет впереди. Так, по крайней мере, тогда казалось мне, десятилетнему пацану.
Ближе к полуночи хозяева и гости отправились в городской дом культуры, расположенный в здании бывшего костела, где впервые после войны была установлена елка, и проводился общегородской бал в традициях довоенного времени.
Зал был переполнен радостно возбужденными, нарядно одетыми людьми. Гремел духовой оркестр, не было гирлянд, конфетти, фейерверка, на елке скромно висели оставшиеся от довоенного убранства елочные игрушки. И лишь большая пятиконечная звезда на верхушке сверкала серебряным цветом.
Снова оркестр играл вальсы, польки, па-де-катр, а также полузапрещенные в то время фокстроты и танго. Снова плотное кольцо глазеющих окружало танцевальную площадку, обсуждая по старой провинциальной традиции достоинства танцующих, среди которых были свои «короли» и местные знаменитости.
Набором инструментов оркестр не отличался от того, который играл почти четверть века назад, другими были сами музыканты. Погибли в мясорубке войны Ныся-трубач и Федя-хрип, в концлагере села Печора фашистами был замордован маэстро дядя Лева. В лагерь его отправил бас-труба Гудима, который при немцах стал старшим полицаем управы. Сам Гудима доживал последние месяцы где-то в ГУЛАГе: сразу после прихода Красной армии особисты «замели» его в одном из близлежащих сел, и фашистский прислужник «загудел» в места, «возврата откуда уж нету...»
За «дирижерским пультом» стоял Мишка-балабус, постаревший на двадцать лет, но по-прежнему молодцеватый и грустно-загадочный; к радости всего местечка, «барабанил» в оркестре все тот же граф Мотька, потерявший на фронте ногу, но такой же веселый, озорной и голосистый, извергающий фонтаном шутки и прибаутки.

Новогодний бал шел к своему завершению, когда к нам подошел Мишка-балабус и стал о чем-то говорить с Элыком и мамой. Я увидел растерянное лицо мамы и привычную нагловатую ухмылку моего дяди.
Через несколько минут Мишка-балабус (да простится мне эта фамильярность, но ни отчества, ни фамилии его я не знаю), попросил внимания и огласил следующий танец: мазурка! В зале стало тихо.
Элык подошел к маме, склонил в поклоне голову и по-гусарски щелкнул новыми сапожками. Шейна с бледным лицом и горящими глазами величественно протянула руку, и они пошли... нет, поплыли к центру круга. Оркестр грянул бравурную мелодию: тра-дра-та, тра-дра-та, тра-дра-та, та-та-та... Парочка пружинистыми шагами ринулась в пучину вихревого танца, словно и не было за плечами сорока пяти прожитых нелегких лет.
Они пронеслись лихим аллюром по кругу, разошлись в разные стороны, затем сошлись в центре. Элык, явно озорничая, выписывал кренделя вокруг Шейнале, мама была серьезной и сосредоточенной. Особо красивым мне показалось па, когда кавалер в позе безумно влюбленного гусара стоял коленопреклоненный, а дама легко и жеманно кружила вокруг него.
Танец длился недолго, Мишка скорее не увидел, а почувствовал затрудненное дыхание и усталость взявших непосильный темп танцоров. Смолкла музыка, в полной тишине Элык отводил на место даму. И лишь когда Мишка-балабус обнял и расцеловал маму, зал взорвался аплодисментами.
Все это я видел собственными глазами. С этого вечера и до глубокой ее старости в моих глазах мама была всегда молодой. Есть вещи, которые неподвластны течению времени...

...Маме исполнилось девяносто. Мы танцуем с ней под нежную и грустную мелодию «А идыше маме». Танцуем – громко сказано: маме уже трудно просто передвигаться. Я поднимаю на руки маленькую, худенькую, но стройную, с горделивой осанкой старушку; она целует седую лысину своего младшенького; мы еще не знаем, но понимаем, что танцуем в последний раз...

Кик нор ойф дыс шейнкейт!

Шейнале была человеком веселым, с каким-то неистовым жизнелюбием. Неистовым оно казалось на фоне той постоянно нелегкой жизни мамы. Совершенно удивительной была способность матушки радоваться, радоваться и удивляться всему, что окружало ее: летнему утру, падающему снегу, цветущему дачному саду, накрытому праздничному столу, принесенному рублевому подарку, случайному прохожему, да бог весть еще чему, на что другой не обратил бы внимания.
Молодой и звонкий голос 85-летней Шейнале по телефону звучал всегда восторженно: маму не переставало удивлять это чудо, когда, без усилий подняв трубку, можно было общаться вот так запросто с милыми тебе людьми. Свой восторг она выражала, всплескивая руками и удивленно восклицая: «Вэ-э-эй! Кик нор ойф дыс шейнкейт! Их об азоинс нох ныт гызейн! (Глянь, красота-то какая! Такого я еще никогда не видела!)»
Если случалась какая-нибудь беда или просто неприятности, Шейнале не давала кручине одолеть себя и близких. Обычно, увидев огорченного мужа или сына, мать обнимала горемыку и начинала пританцовывать, напевая мелодию two steps’a («в ту степь», как говаривал Яшка-артиллерист из «Свадьбы в Малиновке»). Родные лица светлели, а «Карапет» со временем стал своеобразным гимном семьи.
Я уже говорил об «эликсире молодости» и своеобразном отношении мамы к медицине. Будучи всегда приветливой и уважительной к врачам, мама, тем не менее, «допускала к телу», другими словами, признавала, только Леночку, жену племянника, врача-психиатра. Многоразовые уговоры сходить к специалисту наталкивались на решительный отказ. К чести Леночки надо сказать, что она была доктором от Бога, а многолетний опыт работы в самых сложных отделениях психиатрической больницы сделал ее действительно универсальным врачом.

Лена являлась на вызовы, которые были большой редкостью для Шейнале, внимательно прослушивала пациента, изучала результаты анализов и выписывала самые редкие и дефицитные лекарства. После этого начиналось «доставание» этих медикаментов через всевозможные блаты и знакомства. Шейнале зорко следила за тем, чтобы поиски были интенсивными, по несколько раз в течение дня справлялась о наличии того или иного препарата. Наконец после многотрудных усилий лекарства были закуплены, с чувством исполненного долга я приходил к матушке и, отдуваясь, говорил:
– Все, маманя, твои гэдээровские (венгерские, болгарские) таблетки я достал. Можешь начинать курс лечения.
– Спасибо, сын, спасибо, родной. Это замечательно, что ты достал мне такие нужные лекарства. Теперь пусть они лежат (!).
Пока шли поиски медикаментов (день-другой), острота недомогания спадала, и тут уж никакая сила не могла заставить матушку проглотить хоть одну пилюлю.
Как правило, врачебную помощь к маме призывал я, но случалось, что она общалась с докторами по собственной инициативе.

А дело было так. Последние годы мама жила в шикарном краснокаменном особняке дореволюционной постройки – частной коммуналке на восемь домохозяев. Соседкой матушки по коридору была пожилая, лет на двадцать моложе ее, женщина с огромным букетом действительных и мнимых болезней. Само собой разумеется, что участковые врачи, всякого рода «неотложки» и «скорые» были частыми гостями тети Баси. Поскольку дверь в комнату Шейнале была ближе к парадной, доктора зачастую заглядывали к ней. Их встречал всегда радостный и не по годам звонкий голос матушки:
– Заходите, заходите, пожалуйста!
– Здравствуйте, бабушка. Как дела, как здоровье, на что жалуемся, что болит?
– Ой, что вам сказать? Плохо быть старой: ноги не ходят, крутит суставы, болят крыжи, кружится голова...
– Ну, давайте я Вас послушаю. Сердце... легкие... печень... живот... Все вроде бы в порядке. А на что Вы, собственно, особенно жалуетесь?
– Да я ни на что не жалуюсь, зачем мне Бога гневить? Я потихоньку кушаю все подряд, пересплю ночь – и слава Богу, говорю с людьми, радуюсь солнышку. Что тут жаловаться?
– Сколько же Вам лет, бабушка?
– Пошел восемьдесят восьмой.
– Ну, бабуля, ты даешь!.. Бывайте здоровы, я пойду – у меня еще много вызовов.
– Иди, иди, дорогой. Спасибо тебе за твою доброту и внимание... Нет-нет, не в эту дверь – это же выход, а Вам надо в четвертую квартиру, к Басе Моисеевне. Это она Вас вызывала...

Выражением лица «неотложки» в этот момент трудно было любоваться. Открывалась дверь в комнату тети Баси, и на людей в белых халатах обрушивался поток жалоб и стенаний...
А в это время Шейнале, удобно устроившись в старом потертом мягком креслице, мирно дремала перед орущим во всю мощь телевизором (к преклонным годам мама стала туговата на ухо).
Жалуясь порой на старческие недуги, мама никогда не грешила на память. И вправду, до последнего года она вела сама свое хозяйство, готовила пищу, маленько убиралась, знала место каждой вещи, хранила семейные реликвии, вела переписку с племянницами и бывшими соседями.
Любимый конек моей матушки – поэзия, баснословное количество стихотворений, которые Шейнале успела «нахватать», проучившись три класса гимназии.
Редкое застолье с участием мамы проходило без просьб друзей или родных прочесть стишок, на которые Шейнале с удовольствием откликалась. Читала она громко, своим до глубокой старости звонким голосом, с «чувством, с толком, с расстановкой», с невесть откуда взявшимся на склоне лет артистизмом.
«Цветок в тюрьме», – торжественно объявляла матушка, и тут же добавляла извинительным тоном: – А вот кто это написал, я уже не помню...»
...Мирно цветите, своей красотою
Радуйте, братья, счастливых людей.
Я ж буду цвесть для того, кто судьбою
Солнца лишен и полей.
Я буду цвесть для того, кто страдает.
Узника я утешаю один:
Пусть он, взглянув на меня, вспоминает
Зелень родимых долин.

Продолжение следует

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии


ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ


Вход

Гороскоп

АВТОРЫ

Юмор

Пока что единственный способ, которым мне удается менять мир вокруг себя – это толстеть и все больше искривлять пространство-время своей массой.
* * *
– Ты договоришься.
– Да, я умею договариваться.
* * *
Если вы добрый, чуткий, честный, порядочный, щедрый человек, готовьтесь: все вами будут пользоваться всю жизнь.
* * *
В каждом супермаркете должна быть игровая комната для мужчин.


Читать еще :) ...