КОНТУР

Литературно-публицистический журнал на русском языке. Издается в Южной Флориде с 1998 года

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта


Обычная История

Автор: 


Глава 1

Соня Лифшиц верила в свою удачу всегда. Ничто не могло заставить ее усомниться в благополучном исходе любого дела, которое она задумала.
В дошкольном возрасте она, как и многие другие дети, начала выяснять подробности происхождения людей. Но в отличие от большинства сверстников, Соня интересовалась этим не просто теоретически: она хотела стать мамой немедленно.
– Бабушка говорит, что жизнь пробегает очень быстро. Мама, я хочу родить доченьку. Все равно детей мамы родют. Зачем ждать, пока вырастешь и замуж выйдешь? Чего тянуть-то? Я, например, замуж вообще не хочу: мальчишки – такие противные! Вчера я бабулю спрашивала, так она говорит, что без мужа никто не рожает, потому что без него врач таблетку на ребенка не может выдать. Это нечестно!
– Какую таблетку врач не может выдать?


– Ну, мам! Ну, ты, как маленькая! Ну, люди женятся, потом идут к доктору и говорят, что хотят ребенка. И он им дает таблетку. Ты что, забыла? Тетенька ее запивает водичкой, и в ее животе пупсик вырастает, а потом через пупочек выходит. Я вот только не пойму, как сделать, чтобы девочка родилась, а не мальчишка! Что ли разные таблетки нужны?
– Вовсе нет! Нужно вести себя хорошо, тогда девочка и родится, а сейчас садись за стол: пора ужинать.

Долгая напряженная пауза... Затем конкретный вопрос:
– А хорошо вести себя нужно долго? Пока ребеночек в животе сидит или всю жизнь?
– Не огорчайся, но всю жизнь!
– А всю жизнь до этого или после? Ну, если уже родилась девочка, а тетенька себя плохо стала вести, что же с девочкой будет? Она что, мальчиком, что ли, станет?
– Нет, не станет, но второй раз у этой тетеньки уже точно будет мальчик.
– Слава Богу! А то я уж думала, всю жизнь надо мучиться... А мне второго раза и не надо. Только одну девочку. Нет, ты не подумай! Я все равно буду себя хорошо вести, но не за то, чтобы дочку родить, а просто так, потому что я – хорошая девочка.
– Ну, договорились! А сейчас иди к столу.
– Мама, а вот у тети Люды, ну, у подружки твоей, ребенок есть, а мужа нет. Ей что, таблетку доктор по блату дал?

В шестилетнем возрасте Соню посетила страшная догадка....
– Мама, мне кажется, что наша бабушка – еврейка, – шепотом произнесла она.
– Ты права. А что такое «еврейка», ты знаешь?
– Нет! Но это что-то очень плохое!
– Кто тебе это сказал?
– Никто! Я сама так чувствую.
– Интересно бы узнать, кто дал тебе это почувствовать. Доченька, ты ошибаешься! Ничего плохого в этом нет. Все люди на планете – разные. И не только люди. Как было бы скучно, если бы все цветы и деревья, звери и птицы были бы одинаковыми! Но к счастью, природа родила множество видов и типов живого. И каждый – хорош по-своему. И бабушка, и я, и ты тоже – мы все евреи. У евреев есть своя история, культура, язык. Если хочешь узнать об этом больше, я тебе помогу.
Соня горько заплакала, но затем, немного успокоившись, по-деловому спросила:
– Мама! А это можно как-то исправить?!

Шли годы, Соня взрослела, жадно постигая мир. Ее любознательность, предприимчивость и упрямство взрослели вместе с ней. Она всегда смотрела в корень любой проблемы, не желая мириться с тем, что на свете есть хоть что-нибудь, не подвластное ее воле и уму. И даже нерешаемые, по мнению большинства, проблемы только разжигали в Соне азарт игрока.
– Нерешаемая проблема? А я попробую и решу! – обычно твердила она. Но самое невероятное – в том, что ей нередко это действительно удавалось.

Глава 2

В половине второго ночи на втором этаже пятиэтажной хрущевки зажегся свет. Минут через пять на кухне появился мужчина среднего возраста в наспех наброшенном на плечи халате. Он тер глаза, сражаясь со сном, и вопросительно смотрел на свою жену, отсчитывающую капли валокордина в рюмку. «Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять...»
– Зина! Что случилось? – тревожно спросил он.
– Не спится: нервы не на месте! Я не могу смотреть, как она зубрит все эти предметы к экзаменам, не выходя на улицу даже на полчаса, и это – в такую жару, когда на пляже яблоку негде упасть. Ни воздуха, ни веселья, ни общения – ничего! Сидит и зубрит, как безумная! И это называется юностью? Но ты-то хоть понимаешь, что все это бесполезно?! И все ее отметки распрекрасные в школьном аттестате, и все ее знания, и усилия воли – все это... Семен, нужно что-то придумать, иначе можно сойти с ума!
– Что мы можем придумать? Сказать ей, что она все равно не поступит, и поэтому пусть даже не пытается?
– Ну, да! Пусть хоть нормально отдохнет летом! Кому нужны ее подвиги, если ясно, как белый день, что она не пройдет по конкурсу?
С фамилией Лифшиц – в Ленинградский университет, да еще на ИНЯЗ! Звучит, как анекдот. И это сегодня, в брежневское время!
– Зина, скажи спасибо, что мы живем хотя бы не в сталинское время.
– Спасибо! Ценю, что на свободе. Но детей-то как воспитывать? Лицемерами растить или... что делать?
– Ну, Зинуля, успокойся. Ну, вовсе не обязательно всем получать высшее образование.
– Конечно! Рылом не вышел, засунь все мечты и знания куда подальше, и иди продавцом или куда еще... бензин заливать. Так и туда без блата не возьмут.
– Ну, не утрируй!

– Семен! Хватит глупости болтать! Пойми, знания-то у нее – сильные! И, плюс к ним, еще три частных репетитора, которые эти знания отшлифовали. Они все считают, что она подготовлена блестяще, и даже самый строгий экзаменатор будет вынужден признать ее уровень знаний. Но как они не понимают, что уровень знаний тут вообще ни при чем?!
– Зина, если верить антисемитам, утверждающим: «Вас никуда не берут, однако вы везде есть», шансы все-таки могут быть.
– Сема, мы оба знаем эти самые шансы. Я тебя умоляю! Процент евреев, разрешенных для приема в любую организацию, тайным документом лежит в столах кадровиков. Кто этого не знает? Покажите мне такого сумасшедшего! Что? Есть такие наивные люди, которые не знают? Я бы так поставила вопрос: не знают или не хотят знать?
А наивные, Сема, бывают двух видов. Первый вид – это умные люди, даже слишком умные. Они до того глубоко понимают реальность и так болезненно на нее реагируют, что не хотят иметь с ней ничего общего. Реальность их убивает, и они сознательно убегают в прекрасный мир наивности. Там уютней... Плотно закрыл шторы, дверь – на замок, а по телеку у нас все только хорошее передают, – вот и нет реальности. Конечно, жизнь все равно их оттуда, ну, из убежища, вытащит за одно место рано или поздно. Но в промежутке можно отдышаться... за шторой.
Эти наивные играют в жизнь, как дети. Ты спросишь, во что? Кто – в политику, но так, чтобы никто не услышал их мысли (жене шепотом под одеялом), кто – в стихи, кто – в карты, в рыбалку, в бутылку... Я знаю, во что еще они играют?
А вторая категория наивных – это либо те, кому бог не дал мозгов, либо откровенные сволочи, которым выгодно не видеть и не слышать явного. Хотя тупые часто бывают и сволочами по совместительству. Ну, а уж умные сволочи – это самая страшная категория. Скажи, что я не права? Молчишь? Так не валяй мне дурака!
Процент дозволенных для приема в ВУЗы евреев настолько мал, особенно в ЛГУ, и особенно на ИНЯЗе, что в него попадут только блатники. Причем это будет уровень близких друзей ректора, если предположить, что у него могут быть друзья-евреи, в чем лично я не уверена. Ну, если только кто-то из очень полезных ему людей. Странно, что я должна тебе это говорить...

– Зина, родная моя, скажи, о чем ты меня конкретно просишь? Сама не знаешь?! А я вот предлагаю взять и уехать в Израиль. Тогда не придется пресмыкаться ни перед кем. И можно будет по ночам спать, а не успокоительное принимать на кухне.
Зинуля, лучшее средство от душевной боли – это найти ее причину. Потом наметить план по устранению этой причины. И только в самых безвыходных ситуациях – вынудить себя принять неизбежное. У нас, слава богу, до неизбежности еще не дошло. Выход есть! Раз нас тут не хотят, так зачем навязываться? Люди уезжают ...
– Опять? Опять началось?!! Вот и уезжай один, если ты такой смелый. А для меня это звучит так же, как предложение полететь на другую планету, пусть даже на самую прекрасную. И дело вовсе не в любви к Родине, которая давно доказала свою «особую нежность и заботу» в адрес своих граждан вообще, а уж в адрес евреев в особенности.
А дело в том, что не каждый в состоянии в один миг все поменять! Не все – такие сильные и смелые. Я вот, например, – не такая. Я здесь родилась, выросла, провела большую часть жизни... И сейчас, когда у меня куча болячек, мне, в моем-то возрасте, ты предлагаешь умчаться в белый свет искать счастья?

– Зина, ты хочешь дождаться очередной эпидемии еврейских погромов? История ведь повторяется и наказывает людей, пренебрегающих ее неизбежными законами.
– Семен! Хватит уже! Сколько можно? Любой разговор ты обязательно переводишь в политинформацию с призывами к отъезду! Да ты подумай хотя бы о том, что мы не найдем себе работу там, в Израиле, без знания языка, да с нашей профессией преподавателей музыки. Будешь на улице играть на скрипке и собирать подаяние в шляпу. Сиди уже тут! И вообще, мы говорили о том, как сделать, чтобы Соня напрасно не надеялась поступить в ЛГУ и не истязала себя. Вернемся к теме!
– Вот и скажи ей сама все, что считаешь нужным. С меня и так хватит. Я не уверен, как правильно вести себя в такой ситуации с родной дочерью. Для нее это, между прочим, и есть постижение жизни. Через падения и синяки. Ее предупредили. А она не хочет верить. Ты же знаешь свою упрямую дочь: для нее закон не писан. Она уверена, что поступит. Так вот, мое мнение по этому поводу таково: пусть поступает! Иначе обвинит нас потом, что мы не дали ей сделать даже попытку.
– Все мужчины – толстокожие существа. Им даже родных детей не жаль! – Сонина мама заплакала.
– Зина! Ты не логична, как все прекрасные женщины. Уезжать тебе – не по нраву. Здесь тебе – плохо. Что ты хочешь от меня? Волшебства? Увы, не умею. Пробовал сработать волшебником для любимых людей, увы, – не получается.
Хотя в наши семидесятые все так непредсказуемо... Вдруг власть поменяется? Или еще что? Вот и будет тебе волшебство! Жизнь крутится-вертится... Все может в один миг поменяться к лучшему, родная моя!
– Или к худшему... Семен Лифшиц – оптимист Советского Союза! Когда надеяться уже не на что, становишься оптимистом поневоле. Пока человеку есть, что терять, тревожность пессимиста в нем всегда жива. Что и требовалось доказать.
– Сема, ты меня удивляешь! Почему вдруг власть поменяется? Кто ж ее отдаст-то? Сам-то понял, что сказал? А если и поменяется, так что с того? Ты что, веришь, что к власти придет подлинный русский интеллигент, и проблемы антисемитизма не станет? Слушай, а может, ты еще надеешься в душе, что нашу страну возглавит еврей?
Они невольно рассмеялись и обнялись.

***
Я проснулась уже давно, но продолжала лежать в постели, и весь разговор родителей был мне отчетливо слышен. Я не знала, обнаруживать свое пробуждение или нет. Пожалуй, не стоит: тише говорить им все равно не удастся (сто раз просила, пока не поняла, что это не в их силах). А не говорить они не могут. Зачем понапрасну смущать родителей?
Мне было страшно за свое будущее и не хотелось верить, что мои родители правы в том, что у меня нет никаких шансов. Если шансов нет в юности, зачем тогда жить? Я решила, что просто обязана не струсить и доиграть до конца. К экзаменам я готова, и сдавать пойду. Ну, не расстреляют же! А вдруг все-таки проскочу?! Я – везучая!

Глава 3

Занятия начинались в восемь утра. Вставала я в половине шестого, чтобы успеть принять душ, одеться, выпить чашку кофе и добежать до электрички. Хотя иногда я успевала на автобус, и он довозил меня до местного вокзала. Не дай бог, опоздать к той электричке, что ровно без пятнадцати семь увозила нас, сестроречан, из неторопливого провинциального мира туда, где, как мне казалось, происходило все самое главное, ради чего стоило жить. Электричка везла в Ленинград! Каких-то минут пятьдесят, и ты уже в Питере – лучшем городе планеты.
Эти пятьдесят минут дороги в одну сторону некоторым казались утомительным испытанием. Хотя другие, как я догадывалась, считали это большим подарком.
Я принадлежала к последним. Полоса разбега при въезде на скоростную магистраль жизни нужна не только автомобилю, но и душе. Дорога в Питер и обратно была моей ежедневной полосой въезда в таинственную для меня городскую жизнь, и, соответственно, выезда из нее. Поездки эти, сопровождаемые успокаивающим стуком колес и беспристрастными картинками реальной жизни, мелькающей за окнами вагона, содержали в себе удивительное искушение помечтать о будущем и заглянуть в себя, что для уставшего от рутины горожанина или для провинциала, брошенного судьбой в ту же городскую суету, являлось бесценной возможностью побаловать свою душу.

Я любила смотреть в окно электрички, впуская в себя бегущий за окнами фильм о жизни. Пусть я была еще пассивным действующим лицом этого фильма или актрисой эпизодического плана, но я чувствовала, что впереди меня ждут серьезные роли. Я тщательно готовилась к ним, с восторгом и страхом поглядывая на жизненную сцену из-за кулисы.
Жизнь за окнами манила своей естественной, никем не корректируемой, сутью. Она рябила фигурами бегущих прохожих, опаздывающих на электричку; суетливыми птицами, ожидающими счастья хлебных крошек прямо на мокрой платформе; покосившимися крышами деревянных загородных домов и сельских ларьков, а также уже узнаваемыми мной кустами и деревьями, растущими параллельно рельсам, доставлявшим пассажиров в столицу прекрасного.
Только провинциал способен по-настоящему оценить большой город. Я постигала яркий, пугающий и одновременно манящий Ленинград маленькими осторожными глотками, боясь не только обжечься, но и не распробовать вкуса предлагаемого мне взрослого жизненного напитка, незнакомого по причине возраста и места жительства.
Попав домой, я тут же опять становилась маленькой опекаемой девочкой. Единственной. Самой главной. Любимой.
На магистралях большого города я была уже вполне взрослой. Одной из миллионов таких же, как я, безликих прохожих.

Ах, если бы только все эти люди и дома могли знать, как искренне я любовалась ими, придумывала им прошлое и будущее, благоговела перед их годами и мудростью, примеривала на себя их судьбы!
Поезд прибывал на Финляндский вокзал, а потом нужно было добираться на метро до Невского минут 15–20, да еще быстрым шагом – до набережной, где находился институт. Но это уже – мелочи жизни.
Главное – я уже «одной ногой» вступила в студенчество. То есть, я поступила в гуманитарный вуз! И не в какой-то там, как шутили подружки, заборостроительный, а в ленинградский педагогический, да еще на факультет иностранных языков! Почти туда, куда хотела. А в университет, к сожалению, не взяли: родители оказались правы.
Ну, и бог с ним, с университетом! Главное, что я получу знания и выучу все то же, что и в ЛГУ. А там, как мама говорит, получу корочку (это она о дипломе), устроюсь на работу и найду себе что-то по вкусу. Главное – получить образование. Мне и в школе преподавать было бы, наверное, интересно.
А если совсем уж честно, то я вовсе не одной ногой поступила, а сразу двумя. Уж не знаю, разочарую я вас или нет, но я училась не совсем в институте, а на его «нулевом курсе», он же назывался рабфак.
В принципе, нулевой курс ничем не отличается от всех остальных курсов. Та же система дневного обучения, но просто на год дольше. Оттого он и нулевой. Шансов вылететь отсюда – практически никаких. Судите сами: если человек не придуривается, а нормально целый год занимается и сдает зачеты, то он вообще ничем не рискует. Да учить-то нужно всего четыре предмета: русский, литературу, историю и иностранный язык.

Сдавать экзамены в конце года предстояло именно по этим предметам, которые весь год зубришь. Причем эти экзамены сдавать придется не кому-то там, а именно тем преподавателям, которые тебя уже наизусть знают, как и твои знания. И достаточно хотя бы на троечки вытянуть, как ты уже – «на коне»! Да! И вот еще в чем прелесть-то: эти выпускные экзамены запланированы на июнь, в то время, как все нормальные абитуриенты поступают в вузы в августе. И у всех – сумасшедший конкурс, а мы, кто с нулевого курса, с ними не состязаемся: даже если, на худой вариант, схватить одни тройки, то это уже – поступление! То есть мы все шли вне общего конкурса! Так скажите после этого, каким дебилом нужно быть, чтоб тройку не получить у того же учителя, который у тебя в течение целого года все зачеты и экзамены принимал, да еще и нахваливал!

А меня уже начали хвалить. Историк ставил меня в пример другим: я блистала на его семинарах и зачетах. Сочинения мои всегда вызывали пристальное внимание учителей. В школе, правда, литераторша не верила, что я сама пишу свои работы.
– Ты списываешь всегда у одного и того же критика, но я пока не поняла, с какого именно. Вынуждена поставить четверку, хоть написано здорово! Отлично не ставлю, так как работа – не твоя, в чем я не сомневаюсь. Двойку не ставлю, поскольку не могу доказать, что это не ты писала.
К счастью, здешняя учительница сразу признала за мной авторство моих же работ, поговорив со мной минут десять на одной из переменок. Это было еще в начале учебного года, а совсем недавно она встретила меня в коридоре, недалеко от аудитории, остановилась и с улыбкой сказала:
– Мне очень нравятся Ваши сочинения.
И добавила, почему-то с грустью:
– Я бы очень хотела, чтобы вы стали студенткой нашего вуза.
Помню, как удивила меня ее неуверенная интонация и сам факт сомнения в том, что я стану студенткой.

В немецком я не просто лидировала. Немка наша, пожилая интеллигентная женщина, смотрела на меня откровенно влюбленными глазами. Девчонки же в группе – с ужасом, смешанным с восторгом. Так смотрят не умеющие кататься на лыжах люди на профессиональных горнолыжников, парящих в воздухе, особенно, когда все это снято камерой в замедленном режиме. И ужас, и восторг, и что-то еще очень хорошее, что даже исключает возможность зависти.
Получается, я вроде как расхвасталась, но на самом деле, мой успех в немецком имел свои конкретные и легко объяснимые причины. Я долго и нудно трудилась, изучая немецкий, да еще не одна, а с репетитором: все мои неугомонные родители старались! Ну, а сочинения – это было для меня не работой, а удовольствием. Так же, как поговорить с кем-то, кто тебя не перебивает.




... на самом деле, мой успех в немецком имел свои конкретные и легко объяснимые причины. Я долго и нудно трудилась, изучая немецкий, да еще не одна, а с репетитором: все мои неугомонные родители старались! Ну, а сочинения – это было для меня не работой, а удовольствием. Так же, как поговорить с кем- то, кто тебя не перебивает.

Истории же я просто уделяли много времени: зубрила, читала, вникала и даже вслух пересказывала перед зеркалом целые параграфы, чтобы потом, на семинаре, не стесняться произносить такие обороты речи, которые мне почему трудно давались.

Ну, например, в моем активном словарном запасе не водились такие выражения, как: «они теснили армию врага к лесу» или « с флангов наступала пехота». Если даже я бы увидела эту сцену своими глазами, то все равно вряд ли смогла бы рассказать о ней. Казалось бы, что особенного в этих фразах? Ничего. Однако не влюбившись, невозможно  проникнуть ни в чью-то душу, ни в суть предмета.

Страсти к истории я в себе не находила. Ну и что? Мало ли к чему в нас нет страстей! Люди замуж выходят без страсти и живут всю жизнь. Им тоже, наверное, приходится вызубривать слова любви, чтоб естественно их произносить. А я вызубривала термины исторических событий. Зато они входили в меня навсегда.

Если я кажусь вам странной, то представьте себе, что вас попросили, ну, к примеру, публично рассказать о половом акте со всеми нюансами и подробностями. Если вы – не сексопатолог с натренированной профессиональной лексикой по данной теме, а просто чемпион по практической стороне этого дела, то вряд ли вы так уж легко найдете приемлемые наукообразные слова для воспроизведения полового акта в большом зале слушателей. Однако никто не ставит под сомнение ваши знания и практические достижения.

То же самое – и с историей. Если не вызубрить лексику всех этих выражений: «был сформирован первичный боевой порядок полка» или «с левобережного фланга готовился отход»  и так далее, то можно запросто создать о себе впечатление  ленивого двоечника. Поэтому историю я не просто старалась прочитать и понять, но и проговаривала вслух целые параграфы, чтобы от зубов отскакивало, если во сне разбудить.
Так что, литература – это моя страсть, языки – тоже,  история же – уважаемый предмет, который должен знать каждый интеллигентный человек. Но всепоглощающей любви к  этому предмету мне испытать не довелось. Можно ли меня в этом упрекать?  Думаю, нет, ведь я же не на исторический факультет поступала! История же вела себя по отношению ко мне гордо и ненавязчиво: в душу не лезла, но на зачетах не подводила.

Историк оценил мои старания отметками и уважительными взглядами, которые были тут же замечены, а потом, в общаге, не без хихиканья прокомментированы девицами нашей группы.

Глава 4.

Находились люди, считавшие, что я продешевила: какой-то там педагогический  институт на фоне ЛГУ  —  это жалкий компромисс. Возможно, они были правы, если не считать, что выбор у меня был между ничем и хоть чем-то.

Пришлось внушить себе, что потеряла я не так уж много. Сеансы внушения регулярно повторялись как родителями, так и мною.

Попасть даже на нулевой курс гуманитарного ВУЗА в Ленинграде того времени — это нужно было изловчиться!  Да я про эти самые варианты вообще ничего не знала!

Когда я закончила школу, шел 1971- ый год. Жизнь моя только начиналась, и, как уверяли на выпускном вечере в школе, все зависит теперь от каждого из нас. И, соответственно, как поется в песнях, все двери открыты во взрослую жизнь...

Но, как оказалось, далеко не все открыто...
Итак, ЛГУ отпал. Вторую попытку пробивать головой стенку я делать не стала. Ситуация вырисовывалась просто «замечательная»: в педагогический евреев брали так же «охотно», как и в университет, а в институт Культуры и не брали, и не хотелось. Ну, про остальные ВУЗЫ и говорить нет смысла: мы были взаимно неприемлемы друг для друга. Я – не технарь в гораздо большей степени, чем боксер – не балерина. Творческие ВУЗЫ требовали талантов, которые я в себе не успела обнаружить.

Впервые в жизни я почувствовала себя бракованной. Амбиции, энергия, мечты и способности требовали выхода наружу... Но выхода не было.

Провал первой попытки жизненного старта, вызвал у меня сильную апатию, что, в принципе, было мне несвойственно. Откровенное глумление надо мной на экзаменах в ЛГУ, где меня намеренно перебивали, не давая закончить ни одной фразы до конца, не просто сильно меня ранило, но и сбило с ног: никто никогда до этого момента не видел меня такой побитой и равнодушной к жизни.

Родители сами выглядели крайне растерянными и депрессивными. Они поили меня успокоительными травами, чтобы я перестала плакать. Но я не знала, куда направить свои стопы дальше. У мамы стало прыгать давление, а папа, всегда такой веселый, разучился улыбаться и шутить.

Со временем, я все-таки успокоилась и перестала реветь, но жить стало не интересно. Я потеряла уважение к тем, кто, имея власть над моей судьбой, цинично и буднично проехали по ней катком, продолжая считаться интеллектуальной элитой общества и вершить судьбы таких же наивных дураков, какой я видела себя и свою попытку поступить в ЛГУ новыми глазами.

И вот, в день наибольшего уныния всей нашей семьи, уныния, которое, хоть и тяжкий грех, но иногда бесцеремонно влетает в неохраняемые уголки души, судьба решила предложить мне некоторый выход из безвыходного положения.

В гости пришла соседка, Анна Яковлевна, подруга моей бабушки. Она была из тех редких людей, которые мало говорят, ничего не обещают, но часто спасают людей, не подозревающих о готовящемся спасении. Анна  принесла новость, которая могла бы привести меня туда, куда я так рвалась, но, увы, – не по прямой, а в обход. Именно она рассказала нам про РАБФАК и про все, что с ним связано.
Целый год мне пришлось вкалывать на заводе, пересчитывать тяжелые сверла, перекладывая их из одного металлического ящика в другой. Я просыпалась почти с восходом солнца, так как нужно было успеть на работу, да еще и  готовиться к урокам немецкого языка с частным репетитором, которого родители где-то откопали для меня для пущей уверенности в моей готовности к штурму ВУЗА, и это – два раза в неделю после работы! Да еще, не рядом с домом, а в центре Ленинграда!

Работа начиналась рано, и опаздывать было нельзя ни на секунду: пропускной пункт заводской проходной охраняли бдительные люди, снабженные совершенной (на тот момент) аппаратурой выявления любителей поспать утром.

Я бродила по заводу в замасленном халатике, терла сонные глаза и была счастлива, что у меня опять появился шанс поступления в ВУЗ. Мне нужен был именно рабочий стаж, а не какой-то другой. Служащих не брали. РАБФАК ведь!

Год пробежал, и я собрала все нужные документы для этого самого рабфака.  Внутри все дрожало от страха, что я не учла какой-то нюанс законодательства и меня никуда не примут. Однако волнения были напрасными. Я успешно прошла собеседование по каждому из четырёх профилирующих предметов. Это не вызвало никаких проблем. Сказалась подготовка, да и конкуренция была, честно говоря, слабовата: все-таки питерские школы – это серьёзно! Ленинградцев было двое: я и еще одна девочка, Полина. Все остальные – из  разных, преимущественно далёких, уголков необъятной страны. Через неделю после последнего собеседования я была зачислена на РАБФАК и стала студенткой нулевого курса Ленинградского Педагогического Института имени Герцена, факультета иностранных языков.

Чтобы там ни говорили, а это было большой победой вчерашней школьницы над системой.
Родители были счастливы. В их возрасте люди легче идут на компромиссы с мечтами.
Я поступила почти туда, куда мечтала поступить. Поэтому и счастлива я была лишь почти. Но вскоре уговорила себя... Сами знаете, как мы все себя уговариваем: «Все, что ни делается, делается к лучшему» («или к худшему» — иногда добавляла я мысленно).

Глава 5.

Я выскочила из метро « Канал Грибоедова» в своем элегантном  бежевом плаще и с наслаждением вдохнула весну и аромат Невского проспекта. А Невский все-таки неподражаем! В любое время суток здесь пульсирует жизнь, энергия и тайна причастности к чему-то значительному. Я всегда прихожу сюда за намеком на будущее счастье.

«Хотя я и так уже почти счастлива, ну, кроме романтической любви, конечно ... Но все это еще впереди, правда?» —  мысленно обращалась я к воображаемому властителю судеб,  —  «Хорошо, что главное счастье, счастье любви, не торопится и не сбивает меня с ног, а позволяет испытать это приятное чувство ожидания, да и не отвлекает от  учебы ».

Раньше, до того, как мне повезло поступить в институт, я приезжала в центр города не так уж часто. Ведь совсем недавно я была еще ребенком, и родители меня одну не отпускали далеко от дома. А им самим из пригорода кататься в город после  рабочего дня было не так-то просто. Дела, заботы... Ну, а теперь я выросла, и главной заботой для меня стали как-раз эти поездки, да учеба.

И вот он – красавец Питер! Люди бегут, толкаются, несут пакеты, портфели, сумки. Почти все курят, остальные безуспешно пытаются увернуться от курящих в сторону, где обязательно курит кто-то другой. Но потом вдруг ... раз, и удача: ни одного курящего за несколько минут, и сразу легче дышится, и на душе хорошо.

Здесь, на Невском, я всегда чувствую себя посетителем самого прекрасного на планете музея под открытым небом. Наверное, это – всеобщее ощущение. Что ни здание, то музей.

Вообще, я  ревностно отношусь к тому факту, что, наши чувства трафаретны и предсказуемы. Они даже изучены и разложены по полочкам психологическими гениями и их подмастерьями. Что бы человек ни почувствовал, это уже было испытано миллионами людей на планете во все прежние и настоящие времена.  И любовь, и восторг созерцания природы, и вообще, все-все-все! В чем же тогда найти самоуважение, если в чувствах все наши открытия – это изобретения велосипеда?

Говорят, что каждый человек – индивидуальность. Приятный комплимент! Но потом вдруг выясняется, что все эти индивидуальности одинаково мечтают о главном в жизни и одинаково страдают от его отсутствия.  

Все наши эмоции изучены и классифицированы по типам нервной системы и другим критериям. Мне это кажется внедрением в мою личную душевную тайну.
Вот хочу и буду думать, что у Невского проспекта никогда не было ни с кем таких доверительных отношений, как со мной! Именно мне жалуются на Аничковом мосту кони Клодта, что им порядком надоело там стоять и жутко хочется в отпуск! А памятник Екатерине, что напротив Елисеевского магазина, выражает именно мне свое возмущение, что он достоин лучшего скульптора, который не стал бы  лепить такое количество людей и мелких деталей их тел и украшений, а позаботился бы о благородной лаконичности и узнаваемости издалека облика главной героини – государыни!
Маленькие самонадеянные балеринки из Вагановки, влетая с улицы Росси на Невский, кривляются и позируют конкретно мне (я-то это вижу!), продолжая и на улице выделывать замысловатые балетные па, чтобы я сразу узнала в них будущих звезд хореографии.
Ну, а все, что бушует в моей душе, все это – тоже, скажете, банальное  подростковое видение жизни? Я ненавижу тех, кто так мыслит. Скажите еще, что это общий гормональный фон, определяющий соответствующие эмоции, и тогда Вы сразу станете моим врагом.
Я, в отличие от вас, верю в тайну каждой души, и поэтому люди мне искренне интересны.
Кстати, что это я так на вас набросилась! Мы ведь даже не знакомы. А у Вас бывало так, что вдруг хочется крикнуть о своих чувствах, но... никак не преодолеть дикую скованность и хорошее воспитание? И продолжаешь вести себя безлико, как все... Неужели всем этим людям все просто и понятно?! А мне вот, например, хочется иногда  крикнуть: «Люди, я люблю Вас!»
Но у меня много вопросов к каждому прохожему. Ну, например, так и хочется спросить: «Скажите, а я вам нравлюсь?»
Но никто вокруг не кричит о своих чувствах, не задает дурацких вопросов и не замечает их в моих глазах. Чувства, видимо, как-то умещаются у многих внутри, подальше от чужих глаз. Или их неприлично выражать? А что же тогда прилично выражать? Отсутствие чувств?
В себе я не нахожу свободного места для хранения новых эмоций, так как внутри все уже заполнено, несмотря на мой юный возраст. И мне нелегко казаться такой же деловой и спокойной, как все вокруг.

А народ все куда-то спешит, видимо, в свою интересную жизнь, в романы, в открытия...  А я их догоню скоро, только вот ВУЗ закончу и немного повзрослею. Мне всего19 лет... У меня лучшие на свете родители. Правда, брат старший — еще тот персонаж!  Битлов так громко слушает, что мне гаммы учить невозможно! Ну, я уже школу музыкальную закончила, так что, не страшно теперь. Но вот, приходит он почти ночью, когда я сплю уже. И нет, чтоб на цыпочках и потихоньку, так он еще шумит и свет включает, эгоист несчастный! Мы ведь в одной комнате спим, а родители — в дальней, смежной. Я терплю, чтоб они не переживали. Они все равно ничего не могут сделать ни с квартирой, ни с братом. «Что выросло, того не вырубишь топором» —  как мой брат любит говорить.
Но если об этом не думать, то все остальное у меня хорошо. Я – симпатичная , вроде, и способная. На меня иногда на улице поглядывают даже. Особенно летом и весной, когда я без пальто.

И мечта у меня есть, правда, уже немного откорректированная обстоятельствами, чтобы не сказать кастрированная:  стать переводчиком устным и письменным, чтобы я могла все перевести и на русский, и с русского, о чем реально было бы мечтать после ЛГУ, и немного наивно после педагогического. Но можно и в школе преподавать, и экскурсии водить для иностранцев, и книги переводить. Да, что там говорить! Все можно! Ну, ясное дело, что я и английский одолею, но это уже потом, в процессе учебы в самом институте. На РАБФАКе —  задача другая.

Ну, а то, что мне придётся  повкалывать лишние два года (завод и нулевой курс), чтобы попасть в гуманитарный ВУЗ, так это – не страшно. Конечно, жаль этого времени! Но раз уж родилась  еврейкой  в России, то нужно платить. Зато каков результат!

Глава 6.

Девчонки в немецкой группе подобрались хорошие. Две ленинградки, остальные – кто откуда. Всего 15 человек. Но это только наша группа, немецкая. А вообще, на РАБФАКе народу – не перечесть. Сколько в институте факультетов и отделений внутри каждого из них, столько примерно и групп. Ну, вот, например, английская группа, французская, историческая, физическая, математическая, литературная, ну, и так далее.

И общаемся мы не только в стенах института. Нас, ленинградцев, часто приглашают в гости ребята из общежития. То день рождения чей-то справить, то просто посидеть и попеть под гитару. А гитаристы у нас отменные! Славка Пеккер и Игорь Гаврилов из математической группы... Они  на двух инструментах выдают такой «класс» ! Аж в стенку стучат соседи, от зависти, наверное, что их не позвали. А мы хором горланим: « Вот и опять ко мне ты не пришла. А я так ждал, надеялся и верил, что зазвонят опять колокола- аааа! И ты войдешь в распахнутые двери!» или « Листья желтые медленно падают», и много всего другого...

Я иногда остаюсь ночевать у девчонки из литературной группы. Нам  интересно общаться, да и ехать мне на следующий день в институт не так далеко, как из моего Сестрорецка. Родители не имеют ничего против этого. Они просят только, чтоб я их заранее предупреждала. У нас в семье никогда не было, слава богу, никаких грязных предположений по поводу моих ночёвок вне дома. И мою нравственность воспитывали не дурацкими запретами, а именно доверием, обмануть которое было бы для меня самым страшным.


Продолжение следует

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии

ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ



Гороскоп

АВТОРЫ

Юмор

* * *
- Я ведь почему раньше злой был. Потому что я и сейчас злой...

* * *
Если в один прекрасный день ты поймешь, почему круглую пиццу упаковывают в квадратную коробку, а нарезают треугольниками, - ты научишься понимать женщин.

* * *
Встречаются два экстрасенса. Один - другому:
- Привет! Как мои дела?

* * *
Если выкурить сигарету, давление понизится. Если выпить рюмку коньяка - повысится...
Вы прошли краткий курс по стабилизации давления в домашних условиях.


Читать еще :) ...