КОНТУР

Литературно-публицистический журнал на русском языке. Издается в Южной Флориде с 1998 года

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта


Обычная История

Автор: 

Глава 1

Соня Лифшиц верила в свою удачу всегда. Ничто не могло заставить ее усомниться в благополучном исходе любого дела, которое она задумала.
В дошкольном возрасте она, как и многие другие дети, начала выяснять подробности происхождения людей. Но в отличие от большинства сверстников, Соня интересовалась этим не просто теоретически: она хотела стать мамой немедленно.
– Бабушка говорит, что жизнь пробегает очень быстро. Мама, я хочу родить доченьку. Все равно детей мамы родют. Зачем ждать, пока вырастешь и замуж выйдешь? Чего тянуть-то? Я, например, замуж вообще не хочу: мальчишки – такие противные! Вчера я бабулю спрашивала, так она говорит, что без мужа никто не рожает, потому что без него врач таблетку на ребенка не может выдать. Это нечестно!
– Какую таблетку врач не может выдать?


– Ну, мам! Ну, ты, как маленькая! Ну, люди женятся, потом идут к доктору и говорят, что хотят ребенка. И он им дает таблетку. Ты что, забыла? Тетенька ее запивает водичкой, и в ее животе пупсик вырастает, а потом через пупочек выходит. Я вот только не пойму, как сделать, чтобы девочка родилась, а не мальчишка! Что ли разные таблетки нужны?
– Вовсе нет! Нужно вести себя хорошо, тогда девочка и родится, а сейчас садись за стол: пора ужинать.

Долгая напряженная пауза... Затем конкретный вопрос:
– А хорошо вести себя нужно долго? Пока ребеночек в животе сидит или всю жизнь?
– Не огорчайся, но всю жизнь!
– А всю жизнь до этого или после? Ну, если уже родилась девочка, а тетенька себя плохо стала вести, что же с девочкой будет? Она что, мальчиком, что ли, станет?
– Нет, не станет, но второй раз у этой тетеньки уже точно будет мальчик.
– Слава Богу! А то я уж думала, всю жизнь надо мучиться... А мне второго раза и не надо. Только одну девочку. Нет, ты не подумай! Я все равно буду себя хорошо вести, но не за то, чтобы дочку родить, а просто так, потому что я – хорошая девочка.
– Ну, договорились! А сейчас иди к столу.
– Мама, а вот у тети Люды, ну, у подружки твоей, ребенок есть, а мужа нет. Ей что, таблетку доктор по блату дал?

В шестилетнем возрасте Соню посетила страшная догадка....
– Мама, мне кажется, что наша бабушка – еврейка, – шепотом произнесла она.
– Ты права. А что такое «еврейка», ты знаешь?
– Нет! Но это что-то очень плохое!
– Кто тебе это сказал?
– Никто! Я сама так чувствую.
– Интересно бы узнать, кто дал тебе это почувствовать. Доченька, ты ошибаешься! Ничего плохого в этом нет. Все люди на планете – разные. И не только люди. Как было бы скучно, если бы все цветы и деревья, звери и птицы были бы одинаковыми! Но к счастью, природа родила множество видов и типов живого. И каждый – хорош по-своему. И бабушка, и я, и ты тоже – мы все евреи. У евреев есть своя история, культура, язык. Если хочешь узнать об этом больше, я тебе помогу.
Соня горько заплакала, но затем, немного успокоившись, по-деловому спросила:
– Мама! А это можно как-то исправить?!

Шли годы, Соня взрослела, жадно постигая мир. Ее любознательность, предприимчивость и упрямство взрослели вместе с ней. Она всегда смотрела в корень любой проблемы, не желая мириться с тем, что на свете есть хоть что-нибудь, не подвластное ее воле и уму. И даже нерешаемые, по мнению большинства, проблемы только разжигали в Соне азарт игрока.
– Нерешаемая проблема? А я попробую и решу! – обычно твердила она. Но самое невероятное – в том, что ей нередко это действительно удавалось.

Глава 2

В половине второго ночи на втором этаже пятиэтажной хрущевки зажегся свет. Минут через пять на кухне появился мужчина среднего возраста в наспех наброшенном на плечи халате. Он тер глаза, сражаясь со сном, и вопросительно смотрел на свою жену, отсчитывающую капли валокордина в рюмку. «Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять...»
– Зина! Что случилось? – тревожно спросил он.
– Не спится: нервы не на месте! Я не могу смотреть, как она зубрит все эти предметы к экзаменам, не выходя на улицу даже на полчаса, и это – в такую жару, когда на пляже яблоку негде упасть. Ни воздуха, ни веселья, ни общения – ничего! Сидит и зубрит, как безумная! И это называется юностью? Но ты-то хоть понимаешь, что все это бесполезно?! И все ее отметки распрекрасные в школьном аттестате, и все ее знания, и усилия воли – все это... Семен, нужно что-то придумать, иначе можно сойти с ума!
– Что мы можем придумать? Сказать ей, что она все равно не поступит, и поэтому пусть даже не пытается?
– Ну, да! Пусть хоть нормально отдохнет летом! Кому нужны ее подвиги, если ясно, как белый день, что она не пройдет по конкурсу?
С фамилией Лифшиц – в Ленинградский университет, да еще на ИНЯЗ! Звучит, как анекдот. И это сегодня, в брежневское время!
– Зина, скажи спасибо, что мы живем хотя бы не в сталинское время.
– Спасибо! Ценю, что на свободе. Но детей-то как воспитывать? Лицемерами растить или... что делать?
– Ну, Зинуля, успокойся. Ну, вовсе не обязательно всем получать высшее образование.
– Конечно! Рылом не вышел, засунь все мечты и знания куда подальше, и иди продавцом или куда еще... бензин заливать. Так и туда без блата не возьмут.
– Ну, не утрируй!

– Семен! Хватит глупости болтать! Пойми, знания-то у нее – сильные! И, плюс к ним, еще три частных репетитора, которые эти знания отшлифовали. Они все считают, что она подготовлена блестяще, и даже самый строгий экзаменатор будет вынужден признать ее уровень знаний. Но как они не понимают, что уровень знаний тут вообще ни при чем?!
– Зина, если верить антисемитам, утверждающим: «Вас никуда не берут, однако вы везде есть», шансы все-таки могут быть.
– Сема, мы оба знаем эти самые шансы. Я тебя умоляю! Процент евреев, разрешенных для приема в любую организацию, тайным документом лежит в столах кадровиков. Кто этого не знает? Покажите мне такого сумасшедшего! Что? Есть такие наивные люди, которые не знают? Я бы так поставила вопрос: не знают или не хотят знать?
А наивные, Сема, бывают двух видов. Первый вид – это умные люди, даже слишком умные. Они до того глубоко понимают реальность и так болезненно на нее реагируют, что не хотят иметь с ней ничего общего. Реальность их убивает, и они сознательно убегают в прекрасный мир наивности. Там уютней... Плотно закрыл шторы, дверь – на замок, а по телеку у нас все только хорошее передают, – вот и нет реальности. Конечно, жизнь все равно их оттуда, ну, из убежища, вытащит за одно место рано или поздно. Но в промежутке можно отдышаться... за шторой.
Эти наивные играют в жизнь, как дети. Ты спросишь, во что? Кто – в политику, но так, чтобы никто не услышал их мысли (жене шепотом под одеялом), кто – в стихи, кто – в карты, в рыбалку, в бутылку... Я знаю, во что еще они играют?
А вторая категория наивных – это либо те, кому бог не дал мозгов, либо откровенные сволочи, которым выгодно не видеть и не слышать явного. Хотя тупые часто бывают и сволочами по совместительству. Ну, а уж умные сволочи – это самая страшная категория. Скажи, что я не права? Молчишь? Так не валяй мне дурака!
Процент дозволенных для приема в ВУЗы евреев настолько мал, особенно в ЛГУ, и особенно на ИНЯЗе, что в него попадут только блатники. Причем это будет уровень близких друзей ректора, если предположить, что у него могут быть друзья-евреи, в чем лично я не уверена. Ну, если только кто-то из очень полезных ему людей. Странно, что я должна тебе это говорить...

– Зина, родная моя, скажи, о чем ты меня конкретно просишь? Сама не знаешь?! А я вот предлагаю взять и уехать в Израиль. Тогда не придется пресмыкаться ни перед кем. И можно будет по ночам спать, а не успокоительное принимать на кухне.
Зинуля, лучшее средство от душевной боли – это найти ее причину. Потом наметить план по устранению этой причины. И только в самых безвыходных ситуациях – вынудить себя принять неизбежное. У нас, слава богу, до неизбежности еще не дошло. Выход есть! Раз нас тут не хотят, так зачем навязываться? Люди уезжают ...
– Опять? Опять началось?!! Вот и уезжай один, если ты такой смелый. А для меня это звучит так же, как предложение полететь на другую планету, пусть даже на самую прекрасную. И дело вовсе не в любви к Родине, которая давно доказала свою «особую нежность и заботу» в адрес своих граждан вообще, а уж в адрес евреев в особенности.
А дело в том, что не каждый в состоянии в один миг все поменять! Не все – такие сильные и смелые. Я вот, например, – не такая. Я здесь родилась, выросла, провела большую часть жизни... И сейчас, когда у меня куча болячек, мне, в моем-то возрасте, ты предлагаешь умчаться в белый свет искать счастья?

– Зина, ты хочешь дождаться очередной эпидемии еврейских погромов? История ведь повторяется и наказывает людей, пренебрегающих ее неизбежными законами.
– Семен! Хватит уже! Сколько можно? Любой разговор ты обязательно переводишь в политинформацию с призывами к отъезду! Да ты подумай хотя бы о том, что мы не найдем себе работу там, в Израиле, без знания языка, да с нашей профессией преподавателей музыки. Будешь на улице играть на скрипке и собирать подаяние в шляпу. Сиди уже тут! И вообще, мы говорили о том, как сделать, чтобы Соня напрасно не надеялась поступить в ЛГУ и не истязала себя. Вернемся к теме!
– Вот и скажи ей сама все, что считаешь нужным. С меня и так хватит. Я не уверен, как правильно вести себя в такой ситуации с родной дочерью. Для нее это, между прочим, и есть постижение жизни. Через падения и синяки. Ее предупредили. А она не хочет верить. Ты же знаешь свою упрямую дочь: для нее закон не писан. Она уверена, что поступит. Так вот, мое мнение по этому поводу таково: пусть поступает! Иначе обвинит нас потом, что мы не дали ей сделать даже попытку.
– Все мужчины – толстокожие существа. Им даже родных детей не жаль! – Сонина мама заплакала.
– Зина! Ты не логична, как все прекрасные женщины. Уезжать тебе – не по нраву. Здесь тебе – плохо. Что ты хочешь от меня? Волшебства? Увы, не умею. Пробовал сработать волшебником для любимых людей, увы, – не получается.
Хотя в наши семидесятые все так непредсказуемо... Вдруг власть поменяется? Или еще что? Вот и будет тебе волшебство! Жизнь крутится-вертится... Все может в один миг поменяться к лучшему, родная моя!
– Или к худшему... Семен Лифшиц – оптимист Советского Союза! Когда надеяться уже не на что, становишься оптимистом поневоле. Пока человеку есть, что терять, тревожность пессимиста в нем всегда жива. Что и требовалось доказать.
– Сема, ты меня удивляешь! Почему вдруг власть поменяется? Кто ж ее отдаст-то? Сам-то понял, что сказал? А если и поменяется, так что с того? Ты что, веришь, что к власти придет подлинный русский интеллигент, и проблемы антисемитизма не станет? Слушай, а может, ты еще надеешься в душе, что нашу страну возглавит еврей?
Они невольно рассмеялись и обнялись.

***
Я проснулась уже давно, но продолжала лежать в постели, и весь разговор родителей был мне отчетливо слышен. Я не знала, обнаруживать свое пробуждение или нет. Пожалуй, не стоит: тише говорить им все равно не удастся (сто раз просила, пока не поняла, что это не в их силах). А не говорить они не могут. Зачем понапрасну смущать родителей?
Мне было страшно за свое будущее и не хотелось верить, что мои родители правы в том, что у меня нет никаких шансов. Если шансов нет в юности, зачем тогда жить? Я решила, что просто обязана не струсить и доиграть до конца. К экзаменам я готова, и сдавать пойду. Ну, не расстреляют же! А вдруг все-таки проскочу?! Я – везучая!

Глава 3

Занятия начинались в восемь утра. Вставала я в половине шестого, чтобы успеть принять душ, одеться, выпить чашку кофе и добежать до электрички. Хотя иногда я успевала на автобус, и он довозил меня до местного вокзала. Не дай бог, опоздать к той электричке, что ровно без пятнадцати семь увозила нас, сестроречан, из неторопливого провинциального мира туда, где, как мне казалось, происходило все самое главное, ради чего стоило жить. Электричка везла в Ленинград! Каких-то минут пятьдесят, и ты уже в Питере – лучшем городе планеты.
Эти пятьдесят минут дороги в одну сторону некоторым казались утомительным испытанием. Хотя другие, как я догадывалась, считали это большим подарком.
Я принадлежала к последним. Полоса разбега при въезде на скоростную магистраль жизни нужна не только автомобилю, но и душе. Дорога в Питер и обратно была моей ежедневной полосой въезда в таинственную для меня городскую жизнь, и, соответственно, выезда из нее. Поездки эти, сопровождаемые успокаивающим стуком колес и беспристрастными картинками реальной жизни, мелькающей за окнами вагона, содержали в себе удивительное искушение помечтать о будущем и заглянуть в себя, что для уставшего от рутины горожанина или для провинциала, брошенного судьбой в ту же городскую суету, являлось бесценной возможностью побаловать свою душу.

Я любила смотреть в окно электрички, впуская в себя бегущий за окнами фильм о жизни. Пусть я была еще пассивным действующим лицом этого фильма или актрисой эпизодического плана, но я чувствовала, что впереди меня ждут серьезные роли. Я тщательно готовилась к ним, с восторгом и страхом поглядывая на жизненную сцену из-за кулисы.
Жизнь за окнами манила своей естественной, никем не корректируемой, сутью. Она рябила фигурами бегущих прохожих, опаздывающих на электричку; суетливыми птицами, ожидающими счастья хлебных крошек прямо на мокрой платформе; покосившимися крышами деревянных загородных домов и сельских ларьков, а также уже узнаваемыми мной кустами и деревьями, растущими параллельно рельсам, доставлявшим пассажиров в столицу прекрасного.
Только провинциал способен по-настоящему оценить большой город. Я постигала яркий, пугающий и одновременно манящий Ленинград маленькими осторожными глотками, боясь не только обжечься, но и не распробовать вкуса предлагаемого мне взрослого жизненного напитка, незнакомого по причине возраста и места жительства.
Попав домой, я тут же опять становилась маленькой опекаемой девочкой. Единственной. Самой главной. Любимой.
На магистралях большого города я была уже вполне взрослой. Одной из миллионов таких же, как я, безликих прохожих.

Ах, если бы только все эти люди и дома могли знать, как искренне я любовалась ими, придумывала им прошлое и будущее, благоговела перед их годами и мудростью, примеривала на себя их судьбы!
Поезд прибывал на Финляндский вокзал, а потом нужно было добираться на метро до Невского минут 15–20, да еще быстрым шагом – до набережной, где находился институт. Но это уже – мелочи жизни.
Главное – я уже «одной ногой» вступила в студенчество. То есть, я поступила в гуманитарный вуз! И не в какой-то там, как шутили подружки, заборостроительный, а в ленинградский педагогический, да еще на факультет иностранных языков! Почти туда, куда хотела. А в университет, к сожалению, не взяли: родители оказались правы.
Ну, и бог с ним, с университетом! Главное, что я получу знания и выучу все то же, что и в ЛГУ. А там, как мама говорит, получу корочку (это она о дипломе), устроюсь на работу и найду себе что-то по вкусу. Главное – получить образование. Мне и в школе преподавать было бы, наверное, интересно.
А если совсем уж честно, то я вовсе не одной ногой поступила, а сразу двумя. Уж не знаю, разочарую я вас или нет, но я училась не совсем в институте, а на его «нулевом курсе», он же назывался рабфак.
В принципе, нулевой курс ничем не отличается от всех остальных курсов. Та же система дневного обучения, но просто на год дольше. Оттого он и нулевой. Шансов вылететь отсюда – практически никаких. Судите сами: если человек не придуривается, а нормально целый год занимается и сдает зачеты, то он вообще ничем не рискует. Да учить-то нужно всего четыре предмета: русский, литературу, историю и иностранный язык.

Сдавать экзамены в конце года предстояло именно по этим предметам, которые весь год зубришь. Причем эти экзамены сдавать придется не кому-то там, а именно тем преподавателям, которые тебя уже наизусть знают, как и твои знания. И достаточно хотя бы на троечки вытянуть, как ты уже – «на коне»! Да! И вот еще в чем прелесть-то: эти выпускные экзамены запланированы на июнь, в то время, как все нормальные абитуриенты поступают в вузы в августе. И у всех – сумасшедший конкурс, а мы, кто с нулевого курса, с ними не состязаемся: даже если, на худой вариант, схватить одни тройки, то это уже – поступление! То есть мы все шли вне общего конкурса! Так скажите после этого, каким дебилом нужно быть, чтоб тройку не получить у того же учителя, который у тебя в течение целого года все зачеты и экзамены принимал, да еще и нахваливал!

А меня уже начали хвалить. Историк ставил меня в пример другим: я блистала на его семинарах и зачетах. Сочинения мои всегда вызывали пристальное внимание учителей. В школе, правда, литераторша не верила, что я сама пишу свои работы.
– Ты списываешь всегда у одного и того же критика, но я пока не поняла, с какого именно. Вынуждена поставить четверку, хоть написано здорово! Отлично не ставлю, так как работа – не твоя, в чем я не сомневаюсь. Двойку не ставлю, поскольку не могу доказать, что это не ты писала.
К счастью, здешняя учительница сразу признала за мной авторство моих же работ, поговорив со мной минут десять на одной из переменок. Это было еще в начале учебного года, а совсем недавно она встретила меня в коридоре, недалеко от аудитории, остановилась и с улыбкой сказала:
– Мне очень нравятся Ваши сочинения.
И добавила, почему-то с грустью:
– Я бы очень хотела, чтобы вы стали студенткой нашего вуза.
Помню, как удивила меня ее неуверенная интонация и сам факт сомнения в том, что я стану студенткой.

В немецком я не просто лидировала. Немка наша, пожилая интеллигентная женщина, смотрела на меня откровенно влюбленными глазами. Девчонки же в группе – с ужасом, смешанным с восторгом. Так смотрят не умеющие кататься на лыжах люди на профессиональных горнолыжников, парящих в воздухе, особенно, когда все это снято камерой в замедленном режиме. И ужас, и восторг, и что-то еще очень хорошее, что даже исключает возможность зависти.
Получается, я вроде как расхвасталась, но на самом деле, мой успех в немецком имел свои конкретные и легко объяснимые причины. Я долго и нудно трудилась, изучая немецкий, да еще не одна, а с репетитором: все мои неугомонные родители старались! Ну, а сочинения – это было для меня не работой, а удовольствием. Так же, как поговорить с кем-то, кто тебя не перебивает.





... на самом деле, мой успех в немецком имел свои конкретные и легко объяснимые причины. Я долго и нудно трудилась, изучая немецкий, да еще не одна, а с репетитором: все мои неугомонные родители старались! Ну, а сочинения – это было для меня не работой, а удовольствием. Так же, как поговорить с кем- то, кто тебя не перебивает.

Истории же я просто уделяли много времени: зубрила, читала, вникала и даже вслух пересказывала перед зеркалом целые параграфы, чтобы потом, на семинаре, не стесняться произносить такие обороты речи, которые мне почему трудно давались.

Ну, например, в моем активном словарном запасе не водились такие выражения, как: «они теснили армию врага к лесу» или « с флангов наступала пехота». Если даже я бы увидела эту сцену своими глазами, то все равно вряд ли смогла бы рассказать о ней. Казалось бы, что особенного в этих фразах? Ничего. Однако не влюбившись, невозможно  проникнуть ни в чью-то душу, ни в суть предмета.

Страсти к истории я в себе не находила. Ну и что? Мало ли к чему в нас нет страстей! Люди замуж выходят без страсти и живут всю жизнь. Им тоже, наверное, приходится вызубривать слова любви, чтоб естественно их произносить. А я вызубривала термины исторических событий. Зато они входили в меня навсегда.

Если я кажусь вам странной, то представьте себе, что вас попросили, ну, к примеру, публично рассказать о половом акте со всеми нюансами и подробностями. Если вы – не сексопатолог с натренированной профессиональной лексикой по данной теме, а просто чемпион по практической стороне этого дела, то вряд ли вы так уж легко найдете приемлемые наукообразные слова для воспроизведения полового акта в большом зале слушателей. Однако никто не ставит под сомнение ваши знания и практические достижения.

То же самое – и с историей. Если не вызубрить лексику всех этих выражений: «был сформирован первичный боевой порядок полка» или «с левобережного фланга готовился отход»  и так далее, то можно запросто создать о себе впечатление  ленивого двоечника. Поэтому историю я не просто старалась прочитать и понять, но и проговаривала вслух целые параграфы, чтобы от зубов отскакивало, если во сне разбудить.
Так что, литература – это моя страсть, языки – тоже,  история же – уважаемый предмет, который должен знать каждый интеллигентный человек. Но всепоглощающей любви к  этому предмету мне испытать не довелось. Можно ли меня в этом упрекать?  Думаю, нет, ведь я же не на исторический факультет поступала! История же вела себя по отношению ко мне гордо и ненавязчиво: в душу не лезла, но на зачетах не подводила.

Историк оценил мои старания отметками и уважительными взглядами, которые были тут же замечены, а потом, в общаге, не без хихиканья прокомментированы девицами нашей группы.

Глава 4.

Находились люди, считавшие, что я продешевила: какой-то там педагогический  институт на фоне ЛГУ  —  это жалкий компромисс. Возможно, они были правы, если не считать, что выбор у меня был между ничем и хоть чем-то.

Пришлось внушить себе, что потеряла я не так уж много. Сеансы внушения регулярно повторялись как родителями, так и мною.

Попасть даже на нулевой курс гуманитарного ВУЗА в Ленинграде того времени — это нужно было изловчиться!  Да я про эти самые варианты вообще ничего не знала!

Когда я закончила школу, шел 1971- ый год. Жизнь моя только начиналась, и, как уверяли на выпускном вечере в школе, все зависит теперь от каждого из нас. И, соответственно, как поется в песнях, все двери открыты во взрослую жизнь...

Но, как оказалось, далеко не все открыто...
Итак, ЛГУ отпал. Вторую попытку пробивать головой стенку я делать не стала. Ситуация вырисовывалась просто «замечательная»: в педагогический евреев брали так же «охотно», как и в университет, а в институт Культуры и не брали, и не хотелось. Ну, про остальные ВУЗЫ и говорить нет смысла: мы были взаимно неприемлемы друг для друга. Я – не технарь в гораздо большей степени, чем боксер – не балерина. Творческие ВУЗЫ требовали талантов, которые я в себе не успела обнаружить.

Впервые в жизни я почувствовала себя бракованной. Амбиции, энергия, мечты и способности требовали выхода наружу... Но выхода не было.

Провал первой попытки жизненного старта, вызвал у меня сильную апатию, что, в принципе, было мне несвойственно. Откровенное глумление надо мной на экзаменах в ЛГУ, где меня намеренно перебивали, не давая закончить ни одной фразы до конца, не просто сильно меня ранило, но и сбило с ног: никто никогда до этого момента не видел меня такой побитой и равнодушной к жизни.

Родители сами выглядели крайне растерянными и депрессивными. Они поили меня успокоительными травами, чтобы я перестала плакать. Но я не знала, куда направить свои стопы дальше. У мамы стало прыгать давление, а папа, всегда такой веселый, разучился улыбаться и шутить.

Со временем, я все-таки успокоилась и перестала реветь, но жить стало не интересно. Я потеряла уважение к тем, кто, имея власть над моей судьбой, цинично и буднично проехали по ней катком, продолжая считаться интеллектуальной элитой общества и вершить судьбы таких же наивных дураков, какой я видела себя и свою попытку поступить в ЛГУ новыми глазами.

И вот, в день наибольшего уныния всей нашей семьи, уныния, которое, хоть и тяжкий грех, но иногда бесцеремонно влетает в неохраняемые уголки души, судьба решила предложить мне некоторый выход из безвыходного положения.

В гости пришла соседка, Анна Яковлевна, подруга моей бабушки. Она была из тех редких людей, которые мало говорят, ничего не обещают, но часто спасают людей, не подозревающих о готовящемся спасении. Анна  принесла новость, которая могла бы привести меня туда, куда я так рвалась, но, увы, – не по прямой, а в обход. Именно она рассказала нам про РАБФАК и про все, что с ним связано.
Целый год мне пришлось вкалывать на заводе, пересчитывать тяжелые сверла, перекладывая их из одного металлического ящика в другой. Я просыпалась почти с восходом солнца, так как нужно было успеть на работу, да еще и  готовиться к урокам немецкого языка с частным репетитором, которого родители где-то откопали для меня для пущей уверенности в моей готовности к штурму ВУЗА, и это – два раза в неделю после работы! Да еще, не рядом с домом, а в центре Ленинграда!

Работа начиналась рано, и опаздывать было нельзя ни на секунду: пропускной пункт заводской проходной охраняли бдительные люди, снабженные совершенной (на тот момент) аппаратурой выявления любителей поспать утром.

Я бродила по заводу в замасленном халатике, терла сонные глаза и была счастлива, что у меня опять появился шанс поступления в ВУЗ. Мне нужен был именно рабочий стаж, а не какой-то другой. Служащих не брали. РАБФАК ведь!

Год пробежал, и я собрала все нужные документы для этого самого рабфака.  Внутри все дрожало от страха, что я не учла какой-то нюанс законодательства и меня никуда не примут. Однако волнения были напрасными. Я успешно прошла собеседование по каждому из четырёх профилирующих предметов. Это не вызвало никаких проблем. Сказалась подготовка, да и конкуренция была, честно говоря, слабовата: все-таки питерские школы – это серьёзно! Ленинградцев было двое: я и еще одна девочка, Полина. Все остальные – из  разных, преимущественно далёких, уголков необъятной страны. Через неделю после последнего собеседования я была зачислена на РАБФАК и стала студенткой нулевого курса Ленинградского Педагогического Института имени Герцена, факультета иностранных языков.

Чтобы там ни говорили, а это было большой победой вчерашней школьницы над системой.
Родители были счастливы. В их возрасте люди легче идут на компромиссы с мечтами.
Я поступила почти туда, куда мечтала поступить. Поэтому и счастлива я была лишь почти. Но вскоре уговорила себя... Сами знаете, как мы все себя уговариваем: «Все, что ни делается, делается к лучшему» («или к худшему» — иногда добавляла я мысленно).

Глава 5.

Я выскочила из метро « Канал Грибоедова» в своем элегантном  бежевом плаще и с наслаждением вдохнула весну и аромат Невского проспекта. А Невский все-таки неподражаем! В любое время суток здесь пульсирует жизнь, энергия и тайна причастности к чему-то значительному. Я всегда прихожу сюда за намеком на будущее счастье.

«Хотя я и так уже почти счастлива, ну, кроме романтической любви, конечно ... Но все это еще впереди, правда?» —  мысленно обращалась я к воображаемому властителю судеб,  —  «Хорошо, что главное счастье, счастье любви, не торопится и не сбивает меня с ног, а позволяет испытать это приятное чувство ожидания, да и не отвлекает от  учебы ».

Раньше, до того, как мне повезло поступить в институт, я приезжала в центр города не так уж часто. Ведь совсем недавно я была еще ребенком, и родители меня одну не отпускали далеко от дома. А им самим из пригорода кататься в город после  рабочего дня было не так-то просто. Дела, заботы... Ну, а теперь я выросла, и главной заботой для меня стали как-раз эти поездки, да учеба.

И вот он – красавец Питер! Люди бегут, толкаются, несут пакеты, портфели, сумки. Почти все курят, остальные безуспешно пытаются увернуться от курящих в сторону, где обязательно курит кто-то другой. Но потом вдруг ... раз, и удача: ни одного курящего за несколько минут, и сразу легче дышится, и на душе хорошо.

Здесь, на Невском, я всегда чувствую себя посетителем самого прекрасного на планете музея под открытым небом. Наверное, это – всеобщее ощущение. Что ни здание, то музей.

Вообще, я  ревностно отношусь к тому факту, что, наши чувства трафаретны и предсказуемы. Они даже изучены и разложены по полочкам психологическими гениями и их подмастерьями. Что бы человек ни почувствовал, это уже было испытано миллионами людей на планете во все прежние и настоящие времена.  И любовь, и восторг созерцания природы, и вообще, все-все-все! В чем же тогда найти самоуважение, если в чувствах все наши открытия – это изобретения велосипеда?

Говорят, что каждый человек – индивидуальность. Приятный комплимент! Но потом вдруг выясняется, что все эти индивидуальности одинаково мечтают о главном в жизни и одинаково страдают от его отсутствия.  

Все наши эмоции изучены и классифицированы по типам нервной системы и другим критериям. Мне это кажется внедрением в мою личную душевную тайну.
Вот хочу и буду думать, что у Невского проспекта никогда не было ни с кем таких доверительных отношений, как со мной! Именно мне жалуются на Аничковом мосту кони Клодта, что им порядком надоело там стоять и жутко хочется в отпуск! А памятник Екатерине, что напротив Елисеевского магазина, выражает именно мне свое возмущение, что он достоин лучшего скульптора, который не стал бы  лепить такое количество людей и мелких деталей их тел и украшений, а позаботился бы о благородной лаконичности и узнаваемости издалека облика главной героини – государыни!
Маленькие самонадеянные балеринки из Вагановки, влетая с улицы Росси на Невский, кривляются и позируют конкретно мне (я-то это вижу!), продолжая и на улице выделывать замысловатые балетные па, чтобы я сразу узнала в них будущих звезд хореографии.
Ну, а все, что бушует в моей душе, все это – тоже, скажете, банальное  подростковое видение жизни? Я ненавижу тех, кто так мыслит. Скажите еще, что это общий гормональный фон, определяющий соответствующие эмоции, и тогда Вы сразу станете моим врагом.
Я, в отличие от вас, верю в тайну каждой души, и поэтому люди мне искренне интересны.
Кстати, что это я так на вас набросилась! Мы ведь даже не знакомы. А у Вас бывало так, что вдруг хочется крикнуть о своих чувствах, но... никак не преодолеть дикую скованность и хорошее воспитание? И продолжаешь вести себя безлико, как все... Неужели всем этим людям все просто и понятно?! А мне вот, например, хочется иногда  крикнуть: «Люди, я люблю Вас!»
Но у меня много вопросов к каждому прохожему. Ну, например, так и хочется спросить: «Скажите, а я вам нравлюсь?»
Но никто вокруг не кричит о своих чувствах, не задает дурацких вопросов и не замечает их в моих глазах. Чувства, видимо, как-то умещаются у многих внутри, подальше от чужих глаз. Или их неприлично выражать? А что же тогда прилично выражать? Отсутствие чувств?
В себе я не нахожу свободного места для хранения новых эмоций, так как внутри все уже заполнено, несмотря на мой юный возраст. И мне нелегко казаться такой же деловой и спокойной, как все вокруг.

А народ все куда-то спешит, видимо, в свою интересную жизнь, в романы, в открытия...  А я их догоню скоро, только вот ВУЗ закончу и немного повзрослею. Мне всего19 лет... У меня лучшие на свете родители. Правда, брат старший — еще тот персонаж!  Битлов так громко слушает, что мне гаммы учить невозможно! Ну, я уже школу музыкальную закончила, так что, не страшно теперь. Но вот, приходит он почти ночью, когда я сплю уже. И нет, чтоб на цыпочках и потихоньку, так он еще шумит и свет включает, эгоист несчастный! Мы ведь в одной комнате спим, а родители — в дальней, смежной. Я терплю, чтоб они не переживали. Они все равно ничего не могут сделать ни с квартирой, ни с братом. «Что выросло, того не вырубишь топором» —  как мой брат любит говорить.
Но если об этом не думать, то все остальное у меня хорошо. Я – симпатичная , вроде, и способная. На меня иногда на улице поглядывают даже. Особенно летом и весной, когда я без пальто.

И мечта у меня есть, правда, уже немного откорректированная обстоятельствами, чтобы не сказать кастрированная:  стать переводчиком устным и письменным, чтобы я могла все перевести и на русский, и с русского, о чем реально было бы мечтать после ЛГУ, и немного наивно после педагогического. Но можно и в школе преподавать, и экскурсии водить для иностранцев, и книги переводить. Да, что там говорить! Все можно! Ну, ясное дело, что я и английский одолею, но это уже потом, в процессе учебы в самом институте. На РАБФАКе —  задача другая.

Ну, а то, что мне придётся  повкалывать лишние два года (завод и нулевой курс), чтобы попасть в гуманитарный ВУЗ, так это – не страшно. Конечно, жаль этого времени! Но раз уж родилась  еврейкой  в России, то нужно платить. Зато каков результат!

Глава 6.

Девчонки в немецкой группе подобрались хорошие. Две ленинградки, остальные – кто откуда. Всего 15 человек. Но это только наша группа, немецкая. А вообще, на РАБФАКе народу – не перечесть. Сколько в институте факультетов и отделений внутри каждого из них, столько примерно и групп. Ну, вот, например, английская группа, французская, историческая, физическая, математическая, литературная, ну, и так далее.

И общаемся мы не только в стенах института. Нас, ленинградцев, часто приглашают в гости ребята из общежития. То день рождения чей-то справить, то просто посидеть и попеть под гитару. А гитаристы у нас отменные! Славка Пеккер и Игорь Гаврилов из математической группы... Они  на двух инструментах выдают такой «класс» ! Аж в стенку стучат соседи, от зависти, наверное, что их не позвали. А мы хором горланим: « Вот и опять ко мне ты не пришла. А я так ждал, надеялся и верил, что зазвонят опять колокола- аааа! И ты войдешь в распахнутые двери!» или « Листья желтые медленно падают», и много всего другого...

Я иногда остаюсь ночевать у девчонки из литературной группы. Нам  интересно общаться, да и ехать мне на следующий день в институт не так далеко, как из моего Сестрорецка. Родители не имеют ничего против этого. Они просят только, чтоб я их заранее предупреждала. У нас в семье никогда не было, слава богу, никаких грязных предположений по поводу моих ночёвок вне дома. И мою нравственность воспитывали не дурацкими запретами, а именно доверием, обмануть которое было бы для меня самым страшным.






Подружка моя  —  воспитанница детдома. Она приехала в Ленинград из Прибалтики. Ей уже 25 лет, она многое знает о жизни не понаслышке и смотрит на меня, как на баловня судьбы.

Зовут ее Ритой. А фамилия у нее  —  ну, просто роскошная:  Барская. Правда, красиво  звучит: Маргарита Барская ? Но семьи у Ритки не было никогда. Она выросла в детдоме  и не помнит своих родителей. Но что самое невероятное и болезненное, так это то, что мама ее  — жива, но дочкой не интересовалась ни разу за эти годы. А про отца Рита вообще ничего не знает. Почему мама отдала ее в дом малютки, откуда ее потом перевели в детдом, никому не понятно. Может, эта так называемая мамаша, — больная или просто сволочь какая-то?

А среди евреев, как мои родители говорят, такие явления вообще крайне редки, чтобы живые родители своих детей в детдом отдавали. Но в семье — не без урода! Возможно, Риткина мать попадала именно в эту категорию. Хотя, кто знает? А вдруг  у нее что-то с психикой? А, может, ей по здоровью вообще нельзя ребенка растить, или она в тюрьму попала? Но это — уже из области моей фантазии... Ищу оправдания людям...

Папа мой считает, что интеллигентные люди всегда выступают в жизни  как врождённые адвокаты, а не как прокуроры человечества. Думаю, он прав. Хотя прокуроров вокруг намного больше: многие просто коллекционируют обиды и обвинения, вместо марок и значков. Вот я  пробую искать оправдания для всех вокруг, а не обвинения: все-таки хочется верить в то, что я – интеллигентный человек.

Мне всегда хотелось спросить Риту, откуда она знает, что ее мать жива, и вообще, что еще ей известно о матери... Но я не решаюсь ничего спрашивать, чтобы не ранить ее понапрасну...

Ритка  немного пышновата для своего возраста, как мне кажется, но фигура ее очень привлекает внимание парней. Сама она говорит о себе так:
– Да, я не высохшая вобла. Я – в теле. Но зато все формы у меня сохранены. Талия, бедра, плечи —  все в нужных пропорциях. Так что, могу себя и тортиком побаловать  иногда. Красоту не испортишь!
Ритка похожа на цыганку. Внешность моей подружки вполне соответствует ее внутреннему миру: яркая, пышноволосая, кареглазая, выразительная, непокорная, страстная! Она много читает, любит театр, бегает на все премьеры, но главное, она любит детей и мечтает стать учителем литературы. Ну, и своих детей, конечно, собирается родить, когда появится тот, кто на роль их отца будет годиться. Пока таковых нет, и Ритка уже начала переживать. Многие из детдомовских, как я слышала, мечтают о своих семьях и детях, как никто другой.

Мы шепчемся по ночам в темноте общежитской комнаты о прошлом, о будущем, о том, кто в кого влюбился. У меня уже  появились личные тайны, которые я поверяю одной Ритке. Мне нравится Виталик Беляев из физической группы, и, как уверяет Ритка, он в меня тоже втюрился. Мне в душе, честно говоря , тоже так кажется. И сердце мое замирает от возможности близкого романа, первого в моей жизни.

Нам с Ритой бывает и весело, и грустно. И хоть говорят, что люди понимают свое счастье только в прошедшем времени, но мы обе догадываемся, что в нашей жизни это – лучшая пора. У нас есть дружба, цель, шансы, молодость, Питер, ВУЗ, и предчувствие настоящей любви... Впереди —  все !.. И есть даже та самая доля непредсказуемости, без которой и счастье пресно.

Глава 7

Год пробежал незаметно. Счастливое время всегда пробегает стремительно. Горестные дни тянутся бесконечно.
Наступил май, и вот они, близкие июньские экзамены. Выпускные, и они же — вступительные. Всем понятно, что это —  формальность и не более того... Никто из нас почти не волнуется.

В группе я по всем предметам – лучше всех, да с большим отрывом. Девчонки подшучивают, что историю мне можно вообще не сдавать, так как преподаватель истории,  якобы, не сводит с меня глаз. Это все, конечно, глупости. Просто ему приятно, что я готовлюсь к занятиям, а не так, как некоторые, на дурачка проскочить пытаются, потому-то он мне пятёрки ставит на зачётах, ну, и, конечно, уважительно ко мне относится.
Смешные девицы! Может, они скажут еще, что и литераторша, и немка в меня влюбились? Они мне тоже одни пятёрки ставят.
В общем, еще небольшой рывок, и .... я стану студенткой первого курса! Мне хочется летать! Я пропитана весной, мечтами, любовью и нетерпением жить по полной!  А это включало любовь...

Впереди  – еще целое лето, любимое время года. Сердце замирало от предвкушения длинного отдыха после  напряжённых двух лет вкалывания (сначала на заводе, а потом на нулевом курсе). И вот он, достойный результат  –  поступление в гуманитарный ВУЗ!  Я буду проводить это лето в моем Сестрорецке, где есть огромное озеро, Финский залив, сосновый лес, и множество живописных уголков, где можно спрятаться с книгой или тетрадкой для стихов... Это будет особое лето прощания с детством и трудной жизненной полосой.

Я выброшу обиды последних лет, чтобы освободить свою душу для более приятных чувств. Я накуплю себе нарядов, приемлемых для студентки серьёзного ВУЗА. И вообще, какое это блаженство – бездельничать после напряжённого длительного труда, смакуя этот волшебный перерыв перед новым забегом в трудности и напряжение! Это сравнимо с приятно ноющими мышцами после лыжной  пробежки. Контраст мороза и бега (когда ветер в лицо и снег скрипит) с домашним теплом и уютом. И тот же домашний уют легко превращается в плен и кошмар заточения, если сидение дома – это не отдых перед походом, а  бесстимульное прозябание.

Первый экзамен в нашей группе – немецкий. Преподаватель – немолодая  хрупкая седая дама с безукоризненной осанкой и графскими манерами. О таких говорят: «рафинированный интеллигент». Держится она с достоинством и никогда не нарушает дистанцию в общении со студентами. Хотя иногда глаза ее по-детски улыбаются, глядя на нас, наивных, шумных, самоуверенных.

Несмотря на признание заслуг поколений отцов и дедов, молодежи всегда кажется, что пожилые люди слегка побиты молью жизни. И некое чувство снисходительности  к старшим обычно присутствует в недрах самонадеянной студенческой среды. Хотя  на Востоке  уважение к старшим впитано с молоком матери. Но увы, не везде дело обстоит таким образом.

Наверное, это – чувство превосходства весны перед уходящей зимой. Ведь объективно говоря, зима, сама по себе, тоже прекрасна. Но когда весна «наступает на пятки»  уходящим морозам, у многих  –  к ней,  к зиме, возникает высокомерное отношение: слякоть, мокрый снег, резкий ветер... Все это раздражает безжалостную толпу. Но ведь в пору своей юности, зима тоже влюбляла в себя многих! И первый романтический снежок, и узоры мороза на окнах... А снежная баба, а коньки с лыжами... А новогодние елки и подарки! Но стоит зиме немного постареть, как все тут же начинают беззастенчиво ждать ее смерти, ведь молодая весна гораздо обаятельней старой зимы: весеннее волнение, капель, новорождённые почечки, вызывающие умиление...Но потом старухой становится и весна. И, наказывая ее за недавнее высокомерие к своей предшественнице, лето отыгрывается на ней сполна своей яркой солнечной энергией, пляжами, отпусками и бронзовым загаром. Любить юность вообще намного легче, чем любить старость. Нужно быть очень верным и преданным, чтобы, к примеру, не оглядываться на юных девочек, если рядом  – немолодая жена. А на нас с Райкой часто выворачивали головы мужики возраста наших дедушек, идя по Невскому под руку со своими сверсницами-женами.

Я помню это чувство головокружения от текущего по венам обещания бесконечной радости жизни... Я помню свою преступную снисходительность к родителям на том основании, что, когда я обдумываю свое будущее величие в профессиональной и личной сферах, они строят планы, что купить из продуктов на завтра и как сэкономить деньги, чтобы выкроить мне сумму на новые сапоги. Я помню и свое высокомерие в адрес школьных учителей. С моей стороны, это была оборона: многие учителя школ весьма снисходительно относились к нам, ученикам, и нередко злоупотребляли своей учительской властью над нами. Я же смотрела на них, довольных собой, и думала: «Господи! Всего лишь школьный учитель, а гонора, как у великого ученого планеты. Знал бы он, что, когда я вырасту, я, разумеется, добьюсь гораздо большего!»

В институте преподаватели держатся более демократично, чем школьные учителя. То ли поумнее они, то ли достигли более существенных высот на общественной, так сказать, лестнице, а потому и нет у них нужды выбивать из-под чужих ног пьедестал самоуважения и  подставлять его себе, чтобы повыше вершком казаться... Но не так откровенно они унижают студентов, как это бывало в школе. А уж молодые преподаватели ВУЗА вели себя особенно приятно. Они сами-то еще недавно были такими же, как мы. С чего им вдруг высокомерничать?

А вот пожилые педагоги иногда не прочь отомстить девчонкам за красоту  и юность, что заставляет даже  стариков-профессоров  смотреть на них мечтательно в коридорах, ну, и парням тоже мстят за их спортивные походки, играющие мускулами плечи, за интерес к сверсницам —  короче, за  молодость. Мелко? Конечно! Но все это есть. И никакое образование не помогает побороть эту позорную зависть, хотя и исключения имеются.

Немка была исключением. Если кто-то из студентов откровенно выглядел необразованным диким маугли, но сам не только не догадывался об этом, а даже пытался эдак снисходительно взглянуть на учителя и мимикой призвать нас, друзей дикого племени, простить петербургским аристократам, профессорам и подлинным интеллигентам, их отрыв от нас, молодых и самоуверенных, несущих в себе эрудицию новых анекдотов, детективов и сентиментальных романов, — немка наша, в отличие от других профессоров, не злилась, не мстила двойками и не демонстрировала преимущество своего интеллекта, не говоря уже о власти, а просто ... улыбалась. Она немного меняла ритм своей лекции. Наше примитивное невежество, ликующая сплочённость стада, стремящегося к образованию и уверенного в своей прелести, завораживало эту пожилую даму тем очарованием, которое испытывают родители к родному чаду, даже когда оно плохо себя ведет. От нас веяло энергией озорных жеребцов на зеленой поляне, радующихся раздолью площадей, размаху пастбищ и вкусу травы. Немка откровенно любовалась нами. Ее доброта, тщательно запрятанная в строгий костюм преподавателя советского ВУЗА, непослушно вылезала наружу, рискуя сорвать кем-то установленные рамки отношений в классе. Она была принципиальна и порядочна, что легко читалось по ее лицу – «на лбу написано». И, конечно, каждый из нас понимал, что она влюблена в свою работу по уши.

Я отвечаю по билету вдохновенно и даже улыбаюсь от удовольствия. И, судя по выражению лица «немки», она мной не просто довольна, но и горда. Потом, когда я делаю паузу, она кивает мне как-то особенно приветливо, а ее коллега просит меня позвать следующего. Я чувствую, что ответила на пятёрку, но кто знает? Я уже ни в чем не уверена после провала в Университет, где я отвечала не хуже. Я вдруг начинаю волноваться. Хочется немедленно узнать результат. Но все не так просто. Зачётных книжек у нас нет. Мы ведь еще – не студенты. Поэтому отметки ставят в специальную ведомость. И только потом, когда последний в группе сдаст экзамен, всех попросят зайти в комнату и зачитают списком результаты.

По-моему, это полный садизм – заставлять людей ждать, пока вся группа ответит. Я уже не говорю о том, что каждый должен иметь право на свою тайну. Ну, почему мы все должны знать отметки друг друга?! А если кто-то стесняется плохого результата? А если у тебя вдруг тройка, а тебе парень нравится, и ты не хочешь, чтобы он знал о твоей неудаче? Как тогда?!  Вот зачем ему знать про твою тройку, спрашивается? Но что делать! Не мы придумали. А кто вот, кстати говоря, и почему именно придумывает все эти маленькие, и, казалось бы, незначительные мелкие правила, которые делают нашу жизнь в целом, такой неуютной и колючей?

Я с трудом дожидаюсь, пока вся группа сдаст экзамен. Пульс стучит, как пулемёт попавшего в окружение солдата из героических кинолент о Второй Мировой войне. Наконец нас зовут в аудиторию и торжественно зачитывают отметки. Три пятёрки, остальные —  четвёрки. Я узнаю, что у меня «отлично», и только после этого окончательно успокаиваюсь.

Первое, что я делаю – это звонок родителям из телефонной будки. Потом бегу искать Ритку. Она тоже заработала пятёрку в своей литературной группе, но узнала об этом на полчаса раньше и тоже позвонила моим родителям поделиться радостью. Больше ей радовать было некого.
Мы с Риткой празднуем успех в мороженице на Невском, которая почему-то называется в народе « Лягушатницей». Все хорошее отмечали именно там, что стало уже нашей традицией. Шампанское, мороженое и кофе— гляссе.

А потом я мчусь в свой Сестрорецк. Рите нужно зачем-то вернуться в общагу, и она не может поехать ко мне в гости. Жаль! Ведь родители купили торт, и мы будем отмечать первый экзамен, а Ритка уже воспринимается нашим семейством как неотъемлемая часть семьи.

Утром моя подружка позвонила мне довольно рано и стала активно звать к себе, но мои родители – уперлись впервые в жизни.
– В общаге готовиться к экзаменам? Ни за что!
Следующий предмет, который предстоит сдавать, – история. У Риты – через четыре дня, а у меня – через пять.

– Извини, Ритуля, в общежитии нам могут помешать. Вдруг кто-то в гости завалится к тебе, или соседи музыку врубят на всю катушку. Лучше ты ко мне приезжай! Мама моя   тоже зовет тебя, обещает нам готовить вкуснейшие блюда, и приносить прямо к письменному столу, чтобы мы не отвлекались от занятий. Мы будем серьезно заниматься. А друг моих родителей, дядя Натан, сможет проверить наши знания и погонять по всем вопросам. Для полной гарантии. Он – доктор исторических наук, представляешь! Он сам историю преподает. Ну, как ? Едешь? Ура!

Все эти дни мы не отрываемся от книг. Читаем вслух, отвечаем – тоже. Вопросы к  экзамену у нас есть. Родители внушают мне, что расслабляться нельзя ни в коем случае, что бережёного Бог бережет. Сочли нужным напомнить мне провал в университет, чтобы мобилизовать меня окончательно. Дядя Натан действительно лично проверил мои и Риткины ответы по всем вопросам, которые нам выдали на РАБФАКе, да и вообще, по всему материалу. Он остался доволен нами и заверил родителей, что мы – в полном порядке.

Рита уехала в общагу накануне экзамена. Она обещала вечером позвонить, но почему- то не позвонила. Я пыталась дозвониться до коменданта общежития, но было постоянно занято.

Утром —  я уже у дверей аудитории с табличкой: « Внимание! Просим соблюдать тишину: идёт экзамен».

До меня вышло четверо девчонок, и тут я слышу свою фамилию. Историк наш, Петр, сидит рядом с каким-то незнакомым мужчиной, который, видимо, призван ему помогать. Во всяком случае, он выглядит старше, солидней, и держится как-то по-хозяйски. А Петька почему-то  заискивающе улыбается, глядя на него.

На самом деле, Петр нас всех старше всего на несколько лет. Ему где-то 26- 28. А средний возраст рабфаковцев нашего курса —  примерно  20 - 25.

Петр —  какая-то комсомольская шишка, и, скорее всего, — член партии. Такой вот ... не простой преподаватель! И красавец, при всем при этом: высокий шатен с импозантными манерами и тренированной речью, но удивительно тусклыми и монотонными интонациями. Именно его тусклый голос усыпляет нас, студентов, и заставляет страдать на его лекциях. А мучения — серьезные: на лекциях Петра сон нападает на всех без исключения, как проливной дождь на прохожих в осеннем Ленинграде. Даже самые добросовестные ученики спят! Сон удается победить единицам путем погружения в какую-то игру, например , в морской бой, что, словно зонтик, заслоняет сознание играющих от произвола монотонности и равнодушия учителя истории. Я всегда пробую прогнать сон всеми силами. Ну, например, ущипнуть себя больно за руку или за ногу. Я даже вскрикнула однажды от боли, но сон прошел всего на несколько минут. Пробовала пить крепкий кофе прямо перед лекцией. Не помогает! Его голос – это просто инструмент для зарабатывания денег в качестве гипнолога для страдающих тяжелой формой бессонницы.

Петр, конечно, видел весь этот спальный вагон, но почему-то ничего не предпринимал. То ли ему было наплевать на наши знания и заодно на свое  преподавательское самолюбие, то ли он сам не верил в то, что говорил, и поэтому не смел вещать громче и выразительней. Но он нас не будил. А может, его даже устраивало, что мы его не слышим? Спящие не так взыскательны к качеству лекций. Отчитал спящим, и ушел. Но нам-то все  равно приходилось потом самим все это «долбать» к зачетам и собеседованиям. А вот на собеседованиях Петя был требователен и ироничен. Он гонял каждого и «вширь» , и «вглубь», словно мстил на безмятежный сон на лекциях. Так что, с нас он спрашивал всерьез, несмотря на то, что его лекции были бесполезны и мучительны. Я даже как-то песню сочинила про эти мучения. Она начиналась со слов: «Урок истории – сраженье мужества: слабак не выдержит, слабак заснет!»

Мне попался хороший билет, хотя для меня хорошими были все. Но этот —  откровенно легкий. Второй съезд РСДРП, а потом – Отечественная война 1812 года. От души сразу отлегло. Я могла бы и без всякой подготовки отвечать. Но мне дали несколько минут посидеть и подумать.

И вот я стала отвечать. Я успела лишь произнести первую вступительную фразу, как Петр, который весь год относился ко мне с явным уважением и даже с какой-то особенной нежностью, перебил меня в середине второй фразы, и, приглашая коллегу разделить его возмущение, раздраженно заявил:

—  Вы вообще-то готовились к экзамену, милая девушка? Или решили прокатиться на дурачка, за счёт старого багажа или, может быть, за счет ваших красивых карих глаз?

Второй историк сально улыбнулся, и посмотрел на меня так, как, видимо, смотрит на обречённого незлобливый уставший палач – с раздражением, что вынужден пачкать руки перед обедом, но все же с некоторой степенью жалости, смешанной с презрением. Ничего личного в этом не было. Обычное презрение к неудачнику. Так смотрят на тяжёлых больных, которые, хоть и не виноваты в своей болезни, но раздражают тем, что при них неприлично быть здоровым и веселым.

Я потеряла дар речи, в самом прямом смысле. Так я и промолчала, ничего не понимая, пару минут, наверное. Я точно знала, что отвечаю по теме вопроса и отвечаю правильно. Сказать, что я растерялась, — это ничего не сказать. Я обалдела. Тем не менее, через какое-то время, определить которое не берусь даже теперь, я попробовала возобновить свой ответ, но мой учитель, который ставил мне по всем пройденным темам отличные отметки, категорически заявил, не мигая:
— Понятно! Первый вопрос билета вы не знаете. Переходим ко второму.
— Почему же? Я знаю первый вопрос, я , — мой голос дрожал и звучал неубедительно.

— Что?! Вы будете спорить со мной? Немедленно переходите во второму вопросу, иначе я поставлю вам два бала! Мне доверено оценивать знания студентов по моему предмету, и я не советую вам вступать в пререкания с преподавателем. Тем более, что нас тут двое. И мы оба считаем, что вы не справились с первым вопросом.

Слезы брызнули из моих глаз, словно я была клоуном в цирке, и кто-то нажатием кнопки, мог легко заставить краники, замаскированные для зрителя, лить безутешные водопроводные слезы. Мои слезы были настоящими, солеными, и я не могла их остановить.
— Возьмите себя в руки! — строго произнес тот, от кого я меньше всего ожидала подвоха и коварства. Он явно стремился завалить меня. Но почему, за что? Ведь я — почти единственная, кому удавалось побороть сон на его лекциях. И я была одной из немногих, кого он подолгу расспрашивал почти на каждом семинаре обо всех деталях каждой изучаемой темы, что даже рождало у некоторых девиц предположение о его неравнодушии ко мне. За что он заваливает меня, чьи знания он неоднократно приводил в пример остальным студентам?

— Отвечайте или покиньте аудиторию! Это – не детский сад, и мы не станем никого успокаивать. Вы – будущий педагог, а значит, должны уметь владеть собой.

Я попыталась успокоиться и стала отвечать на второй вопрос, который знала практический наизусть. Сбить меня было сложно. Однако Петечка, как мы все его называли за глаза, в силу его незначительного возрастного преимущества, перебил меня опять же на второй фразе,сообщив мне насмешливым тоном, что я перепутала все войны и все эпохи, и это уже ни в какие ворота не входит.
Оба историка обменялись многозначительными взглядами и попросили меня ответить на дополнительные вопросы. Вопросы были откровенно издевательскими. Например, сколько было революций в России? Я, разумеется, ответила на этот и на все остальные подобные вопросы. Состояние у меня было жуткое. И лицо мое выражало все мои чувства...

Начался марафон. Петр усложнял вопросы и увеличивал скорость. Я продолжала отвечать. Он увеличивал обороты и сложность. Но я не сдавалась. Он начал злиться. Это было так явно, что мне стало не по себе. Наконец он как-то устало взмахнул рукой, с досадой на себя за то, что не нашел вопроса, который бы заставил меня опозориться, чего, как я почувствовала, ему очень хотелось, и произнес:
— Ну, достаточно. Подождите в коридоре. И вызовите, пожалуйста, следующего. Кто там у нас?  Тимофеева Вероника? Позовите ее! А вы узнаете результат в самом конце, когда вся группа пройдет.

Я выскочила в коридор в состоянии, близком к обмороку. Вероника с ужасом посмотрела на меня и прошептала: — Они что, били тебя ? На тебе лица нет!




Я нашла телефон-автомат, чтобы рассказать маме о том, что случилось. Но оказалось, что дома случилось что-то другое, видимо, очень серьезное, потому что мама почти не прореагировала на мои слова и попросила срочно приехать домой. Объяснять отказалась.
Я вернулась к дверям аудитории. Нашла тех, кто уже ответил, и тех, кто еще ожидал своей очереди. —Девчата! У меня дома что-то серьезное случилось. Я не смогу ждать, пока вся группа ответит. Вот мой номер телефона! Передайте Веронике или сами позвоните мне, когда объявят все результаты. Только не забудьте, позвоните мне обязательно. Не знаю, что случилось с нашим Петей, но он – бешеный сегодня. Думаю, он поставит мне трояк. Хотя я все знала, он перебивал меня на каждом слове и просто не давал мне отвечать!
— Да ты что? Он же так хорошо к тебе относился! И вообще, он же ставил тебе все пятёрки в течение года. Слушай, а, может, ты преувеличиваешь? Ну, уж четверку-то поставит!  Ведь это противоречит его авторитету. Одна из его лучших на всем потоке учениц вдруг получает трояк. Сама подумай!
— Да нет же, говорю! Злой он сегодня. И рядом с ним — странный мужик: как надсмотрщик сидит и Петра нашего проверяет. Ну, и черт с ними. Переживу! Трояк-то будет...А остальное пусть на его совести останется. Я на все дополнительные вопросы ответила, а на основные мне просто не дали ответить. Ну, а справедливости добиваться у меня сил нет. Обидно, конечно, и по-хамски очень! Мне показалось, что им хотелось меня унизить по максимуму. За что? Ничего не понимаю...
Ну, что делать? Плевать мне, в конце концов на Петьку психованного! И на этого, второго.... тоже плевать. Трояк, так — трояк! Поехала я, девочки. Я волнуюсь очень! Боже мой, что там у них дома случилось? Ну, и день сегодня!
Я разревелась, девчонки принялись меня утешать, проводили до лестницы, и заверили, что все будет хорошо.
Глава 8
Через два с половиной часа я была дома. В квартире пахло валерианой.
— Соня! Слушай, мы не хотели тебе говорить до окончания всех экзаменов, но придется сказать: нужна твоя помощь. Тетя Роза в тяжелом состоянии. У нее рак, это все уже давно длится, а сегодня ее увезли в больницу. Мы с папой туда должны пойти немедленно, а кто-то должен накормить Майю и посидеть с ней. Имей в виду, она ничего не должна знать про диагнозах своей мамы. Так что, улыбайся, налей ей борща, и найди там в холодильнике котлеты, ну, и все, что захочешь. Майка сейчас в музыкальной школе, там еще занятия продолжаются, но скоро она прийдет к нам. Ей уже передали, чтобы шла сюда: я звонила в школу. Поняла? Не перепутай ничего. Майя не должна заранее страдать. Включи ей телевизор или займи ее чем-то другим. А нам теперь часто нужно будет уходить навещать тетю Розу. Поэтому кто-то должен днем заниматься Майкой. Кроме тебя, некому. Пойми, она не должна быть одна. Ей нужна семья. А ее папа от горя совсем слег.
Мама накинула плащ, и, почти не взглянув на меня, вышла из квартиры. Лицо ее было красным от слез и нервов. Она даже ничего не спросила про мой экзамен. Папа успел чмокнуть меня в щеку и шепнул: — Держись! Это надо пережить!
Через час в дверь позвонила моя двоюродная сестра Мая, которая училась в седьмом классе, и ничего не ведала о болезни своей мамы. Я накормила ее и попыталась даже улыбнуться, изо всех сил стараясь не разреветься на всю вселенную!
По телеку шел фильм про любовь, и моя сестрица прилипла к экрану, уютно устроившись с ногами на диване под моим клетчатым пледом, с увлечением следя за банальным сюжетом. О чем фильм, я не помню. Но помню, что действие происходило в общежитии, и там были какие-то девицы, которые мечтали о любви и замужестве, и все вертелось вокруг их судеб в чужом для них городе. Никто из них не хотел возвращаться из Москвы в свои провинциальные городки. Все они ловили столичных женихов. И вот одна вдруг сказала : — А я  не хочу оставаться в Москве. Если у человека есть мама и папа, то никого роднее на свете нет и быть не может. И ни муж, и никакая Москва не заменят родителей. Пока они есть, мы в безопасности. Они – наши ангелы-хранители. И я не хочу оставлять их в деревне одних. Если не получится привести их сюда, я останусь с ними. Нельзя начинать жизнь с предательства своих родителей. А я у них одна. Больше – никого!
Я, конечно, не могу поклясться, что привела дословный текст из этого кинофильма, но мысль была именно такова. Так вот, на словах героини:
— Если у человека есть мама и папа, то никого роднее на свете нет и быть не может, — я почувствовала подкатывающийся к горлу ком, а еще через несколько мгновений я стремительно рванула в ванную комнату, закрылась там, включила воду, и дала наконец волю своим чувствам.
«Моя любимая тетя! Ей всего 46 лет! Она — редкая красавица! Как такое может быть, что она должна умереть? Это какая-то ошибка или недоразумение!!! А как же Майка? Она ведь маленькая совсем? Она безмятежно смотрит фильм и не догадывается, что ее мамы скоро не станет!»
Я мысленно обращалась к Всевышнему, хотя никогда не верила в бога:
«Пусть все будет хорошо, пусть все будут живы и здоровы, ну, пожалуйста!» —  шептала я, вдруг внезапно поверив, что кто-то может помочь всем нам извне.
Неожиданно зазвонил телефон, я сняла трубку и услышала похоронный голос Тимофеевой Вероники. Она сообщила мне, что экзамен я провалила, и мне поставили два бала. Я подумала, что ослышалась и переспросила:
— Ника! Как ты сказала? Поставили что?
Но я не ослышалась. Мне поставили двойку. Вероника, оказывается, специально ходила куда-то спрашивать, можно ли мне пересдать. А ей ответили:
— Без права пересдачи.
Почти, как «без права переписки».
Ника звучала убитой. Предлагала приехать ко мне. Звала к себе в общагу поговорить. А я ..... я просто упала на диван, обняла Майку, и зарыдала наконец во весь голос. Благо, теперь я могла бы легко объяснить свой рев провалом экзамена.
Родители вернулись поздно, и Майку пришлось уложить спать на моем диване. Ее отцу, дяде Лене, позвонили, чтоб не волновался. Мама выглядела роботом, утратившим способность переживать и плакать. Она, похоже, уже все выплакала, и смотрела вокруг, ничего не видя. Папа налил ей горячего чая. Есть мама не могла, и папа уже перестал предлагать ей еду, но был счастлив, что от чая она не отказалась.
Я молчала, хотя мне хотелось крикнуть вслух и о своем горе. Но мое горе было ничтожным и мелким на фоне главного горя – умирала тетя Роза! Ее почти уже объявленная потенциальная смерть, неизбежность которой была чудовищней любой свершившейся смерти, вызывала ощущение нереальности всего происходящего вокруг.
Расправа надо мной в институтской аудитории  казалось мне непостижимым горем, пока я не узнала про тетю Розу. Так, оказывается, у беды нет пределов! Как бы плохо ни было, всегда может быть еще хуже, еще несравненно страшнее...
Нельзя было добавлять родителям страданий еще и из-за меня. И потом, это было бы так пошло и эгоистично – упомянуть проваленный экзамен, когда умирает родной человек! Не даром, никто не вспомнил обо мне и никто не спросил меня, как все прошло в институте...
Я ушла спать, обняв Майку, сладко сопящую на моем диване. Я укрыла ее одеялом, пролежала рядом с ней часа два, но сон не приходил. Тогда я ушла в кухню и просидела у окна до самого утра.
Утром , когда все еще спали, я отправилась в душ. Хотелось плакать, но не получалось. Горло как-то сдавило: ни слез, ни звуков. Глухонемое кино.
Горячий душ немного взбодрил. Пить кофе было приятно, несмотря на боль и горе. Странно, что остается что-то приятное в жизни, даже в минуты великих трагедий.
Родители спали. Видимо, ослабли после вчерашнего стресса, и организм восполнял свои силы.
«А вот мой организм – дурак: не спал всю ночь, а утром не дает мне прореветься, и не хочет спать даже сейчас, после бессонной ночи»!
Я оделась и пошла на улицу. Я не знала, зачем и куда  иду. Но чувствовала, что мне нужно идти. Я шла в сторону сестрорецкого кладбища. Ноги несли меня туда сами. Там было пустынно и спокойно. Мало шансов кого-то встретить. Там можно было найти могилы родных и знакомых. Почему-то захотелось навестить их. И еще, мне просто нужно было придумать себе цель куда-то прийти. Другая цель не придумывалась. Я шла быстро, просто стремительно, словно за мной гнались. От быстрой ходьбы мне становилось легче.
А этот участок – еврейский. Памятники стоят иначе, развернуты в другом направлении.
Вот могила бабушкиной сестры, тети Рахили. Тетю Розу назвали на букву « Р»  в честь нее. Ведь назвать в наше время девочку Рахилью в Ленинграде, наверное, мало кто отважится. Трудно жить с таким именем. Вот Роза все-таки не так явно звучит по- еврейски, хотя тоже понятно... Все евреи называют детей по именам умерших близких, сохраняя, как правило, первую букву. Меня Соней в честь прабабушки Сары назвали. Представьте себе, как бы мне жилось Сарой в России в 70-х!
Мне уже скоро 20 лет. Я так привыкла, что я – Соня, что если бы даже меня на Луну переселили, где все Сары были бы в почете, то я вряд ли уже привыкла бы к новому имени... Это сразу надо, с пеленок...Хотя , кто как рассуждает....Некоторые, как папа говорил, в восемьдесят лет уехали в Израиль и стали свои подлинные имена использовать: Аркадий стал Ароном, Борис – Борухом, Юлия – Юдифью, и так далее... А как все-таки здорово пользоваться своим настоящим именем с самого рождения и  не ожидать насмешек!
Так я шла вдоль могил, знакомых и незнакомых, и придумывала судьбы некогда жившим недалеко от меня незнакомцам...
Потом я свернула на русский участок и нашла там могилу моей школьной учительницы. Когда она была жива, я на нее нередко обижалась. Но вот ее лицо в эмалевом овале... И виден воротник того костюма, что она часто надевала в школу. И улыбка, словно она до сих пор жива и здорова ... Как будто спросит меня о чем-то вот- вот... В ушах возник ее голос, и стало не по себе. Хотелось сказать ей, что я больше на нее не обижена, что простила ей всякое-разное, что все равно буду помнить хорошее, ведь оно тоже было...
Вдруг я услышала рыдания и увидела метрах в двадцати похороны. Я поспешила отойти. Чужое горе... Не прилично было бы подойти, как любопытствующий прохожий... Да и не вмещалось в меня уже ничье горе. «Скоро мы будем вот так хоронить тетю Розу» —  пронеслось в голове, и ужас этого понимания, этой неизбежной надвигающейся катастрофы схватил меня крепким кулаком за горло, и оно сжалось еще сильнее, чем утром, и заболело. Я прислонилась к ближайшему дереву, откуда меня вряд ли было видно. Я стояла, пытаясь успокоиться и найти силы, чтобы отправиться домой.
Летнее утро, и солнышко приветливо светит, как ни в чем не бывало. Природа не скорбит вместе с людьми. У нее свое настроение, от нас, видимо, не зависящее... Впору обидеться, или наоборот, — восхититься таким гордым нравом и непоколебимостью.
Она, природа, — вечная, а мы – временные. Завидовать ей или пожалеть ее? Трудно, наверное, существовать вечно... Душа должна ведь устать от вечности! Душа человека, зверя, неба...
На кладбище много птиц и цветов. Живые цветы аккуратно растут на могилах, посаженные заботливыми руками родных... И много букетов, купленных в дорогих цветочных магазинах или у ограды кладбища, принесенных на чей-то день рождения и до сих пор лежащих на могилах, красноречиво заявляя прохожим своим сморщенным сгнившим обликом, как давно юбиляра никто не навещал...
Я еще постояла несколько минут, собралась силами и ушла с кладбища. Я вышла на шоссе, и вспомнила, что рядом с универсамом есть мороженица. Можно вымыть руки после кладбища, как положено, и еще раз выпить кофе. Спешить мне теперь некуда. Учеба закончилась. А родители еще спят, видимо.
Вот и знакомая кафешка с пирожными, мороженым, коктейлями и горячими пирожками...Я долго мылила руки и смотрела на себя в зеркало. Мне казалось, что за вчерашний день мое лицо принципиально изменилось, так же, как и моя душа. Мне уже не хотелось ни плакать, ни возмущаться. Я почему-то улыбалась...
Вымыв руки, я намочила лицо и стала намыливать и его, чтобы смыть с него что-то вчерашнее. Наверное, я подсознательно прощалась с недавними надеждами на близкое счастье, и мне хотелось вымыть не только лицо, но и прополоскать душу. Я сделала воду погорячей и тщательно смыла следы мыла. Кожу немного стянуло. Но на душе посвежело.
Мыслей не было. Я играла в игру. Правила игры запрещали думать, мечтать, вспоминать, спрашивать. Разрешалось наслаждаться едой, питьем, мытьем, ходьбой... Я выпила кофе, пульс застучал... Попробовала расслабиться мысленно, как учили на курсах аутотренинга: « Ваша правая рука расслабляется... Ваша левая нога... Глаза ваши закрыты, вы видите голубое небо, мечту...». Вдруг я почувствовала острое желание уснуть. И это – несмотря на вторую чашку кофе!
Я вернулась домой с намерением немедленно уйти в сон как в единственное спасение от этой жуткой реальности. Может, потом, когда- нибудь, жизнь опять обретет смысл. Или да, или нет. Но сейчас... спать! Спать и ничего не знать и не чувствовать, ни о чем не думать! Это – приказ самой себе.
Боже мой! Какай дурой я была, расстраиваясь из-за всякой ерунды, из-за мальчишек и подруг, из-за детских интриг и сплетен, и даже из-за пятен на новом платье... Как странно об этом вспоминать! Этого больше не будет: я уже не смогу воспринимать мир по-старому. Неужели какая-то мелочь, как, например, пятно от кофе, которое я случайно посадила на блузку сегодня в кафе, сможет когда-нибудь меня всерьез огорчить, как это бывало в прошлом, когда я была счастлива настолько, что огорчалась от любой мелочи? Сегодня я горько усмехнулась, увидев похороны моей любимой блузки. Похороны любимой блузки... Похороны мечты... Похороны любимой тети...
— Соня! Слава богу, ты дома. Где ты была? Почему не оставила записку и не позвонила? Мы же тут с папой с ума сходим! Доченька!  —  мама обнимала меня и плакала. Они с отцом уже все знали про мой экзамен. Разыскивая меня, они обзванивали всех моих знакомых. И Ника все им рассказала. Отец молчал. Мама была безутешна. Она немного успокоилась, увидев меня живой и невредимой, и вернулась в постель, где лежала до этого. Про тетю Розу они условились не говорить, так как говорить об этом было невыносимо. Мне тоже запретили задавать вопросы. И я была этому рада.
В дверь позвонили. На пороге появился дядя Натан. Он был вне себя от возмущения. – Подонки! Сволочи! Антисемиты! Нужно сваливать отсюда, как можно скорее. Гестаповцы! Зарезать ребенка! Я не могу жить после этого здесь! Что вы молчите? Я не оставлю этого просто так. Я поеду туда разбираться завтра же. Соня – она мне, как дочь, я ее с грудного возраста знаю. Я ее готовил, я отвечаю за ее знания! Ох, я им устрою!!!
– Натан! Успокойся, родной! Ты ничего никому не устроишь. И никто не устроит. Это – преступная вооруженная банда. И она – у власти. Что хотят, то и делают. Моя жена хочет тут жить. Ей полезны такие уроки.... Бессмысленно ездить туда, куда ты собрался, это —  им на потеху! Как ты не понимаешь?
– Семен, а я все-таки поеду! – с этими словами дядя Натан ушел, громко хлопнув дверью.
Я легла и сразу заснула. Меня не будили, но когда я проснулась, родители сказали, что я проспала двенадцать часов. Вскоре выяснилось, что у меня пропал голос на нервной почве, и я не могу разговаривать. Меня  осматривали врачи, но никто не понимал толком,  что со мной. Говорили про какой-то спазм и выражали надежду, что голос вернется. Гарантии никто не давал. А мама хотела гарантий. Я же ничего не хотела, кроме покоя, но в нашей квартире его не могло быть. Хотя брат мой уехал в отпуск, и было хоть не так шумно и тесно, как при нем. Брат ничего не знал о наших бедах и пребывал в полном благополучии на берегу Крыма (на турбазе), в компании своей девушки и нескольких ребят.
Дядя Натан все-таки съездил в «гестапо», как он сам называл теперь мой институт. Ему рассказали, что отвечала я на двойку, а официальные правила РАБФАКа действительно не предусматривают второй попытки сдачи экзамена. И даже показали, где это написано. Так что, с точки зрения формальностей, все было в полном порядке. Мама совсем слегла. Двойной удар – тетя Роза и искалеченная судьба дочери, над которой откровенно надругались, как говорила мама, не остался незамеченным ее организмом: мама получила инфаркт.
И если судьба тети Розы была и оставалась в руках Божьих, и  никто не мог бы с ним поспорить, только молиться, то моя судьба – была в земных руках. Как сказала мама, в руках палачей!
Глава 9
Через пару дней мне позвонили из деканата и предложили забрать свои документы. Сделать это можно было почему-то только в среду и только с 11 до 12 в определенном кабинете.
Документы могли мне еще пригодиться в жизни, и я сочла благоразумным забрать их тогда, когда предлагают. Мама захотела поехать со мной, но не могла по состоянию здоровья.
– Как быть? Я не могу отправить тебя одну в такой день, когда ты вынуждена вернуться за документами в зверинец к этим подонкам! Я поеду с тобой!
Конечно, маму оставили в постели, а со мной поехал папа, который специально взял выходной в этот день. Всю дорогу мы молчали, хотя я уже могла что-то шептать. Когда мы подошли к деканату, я увидела своих ребят - рабфаковцев с исторического, физического, английского и всех других факультетов....Сначала я не сообразила, почему они все здесь. Мне хотелось побыстрей забрать свои документы, не встречая никого, и  поскорей уехать. И вдруг... Славка Пеккер со скептической ухмылкой встретил меня у дверей...
– Ну, что, Сонечка, ты тоже провалила историю?
Вместо меня ответил мой папа, так как говорить мне было трудно.
– Я – Сонин отец, Семен Львович, а вы, простите, молодой человек, вы – кто? Соня не может говорить, у нее голос пропал на нервной почве. Но я надеюсь, что голос вернется, она уже может шептать отдельные слова.
– Извините. Я – Слава. Учился тоже на РАБФАКе, но в группе историков. Всю жизнь серьезно интересуюсь этой наукой. Но как выяснилось на днях, я –  двоечник, и именно по истории. Так что, у меня нет вопросов. А у вас? Взгляните на список отчисленных, не поленитесь, вот он тут, на дверях.
Список действительно впечатлял. В нем были только еврейские фамилии. Без единого исключения.
Папа побледнел и стал хлопать себя по карманом в поисках валидола.
– Это действительно гестапо! – сказала он.
Слава глубоко вздохнул и, выдохнув, как-то нервно попытался хохотнуть. Затем произнес:
– Все евреи оказались исключительными тупицами во всех группах! А историк  наш – самое  удобное «орудие расстрела»: карьерист, полный амбиций и лишённый всякий признаков совести. Именно поэтому все завалили историю. Не  любого преподавателя так просто подбить на подлость. А его – ничего не стоит. Кстати, остальные получили четвёрки и пятёрки, я узнавал. Даже троек нет.




Тут подошел еще один парень из числа друзей по несчастью и обратился к нам с таким текстом:
– Вы так сильно не удивляйтесь. Эта расправа неслучайна. Глупо ведь целый год учить и платить стипендию, а потом выкинуть. Легче было бы сразу не брать! Как выяснилось, в Израиль из Питера недавно эмигрировал серьезный ученый – вроде бы филолог. Не помню его фамилии. Его, разумеется, дружно осудили всем коллективом вуза и исключили из партии. Но вот решили заодно и почистить ряды будущих педагогов. По принципу: «Мы вас учим, а вы потом уезжаете? Так убирайтесь в ваш Израиль сразу!»
А может, еще и приказ из Москвы пришел, или местная инициатива... Никто толком не знает. Но есть над чем задуматься!
Тут я увидела еще несколько еврейских ребят, пришедших за документами с трагическими лицами жертв, и коридор педагогического института все больше стал мне казаться похожим на логово бандитской шайки, где небезопасно даже стоять. Хотелось спросить: «Когда же выйдет Мюллер?»
Однако я мечтала увидеть Беляева Виталика, и незаметно искала его глазами. Виталик – русский, поэтому он-то должен был поступить. Неужели он ничего не спрашивал обо мне?
Славик заметил мой мятущийся взгляд и небрежным голосом сообщил:
– Все экзамены уже закончились, и многие ребята разъехались по домам до начала следующего учебного года. Вот, Виталик Беляев на днях укатил в свой Северодвинск. Он все спрашивал в общаге, где вся наша компания, но Рита Барская, душа всего курса, куда-то пропала, тебя тоже не видно нигде, так что все разбежались.
Я почувствовала, что краснею, поняв, что мои душевные тайны – вовсе не тайны, но главное, я страшно расстроилась из-за другого: мой только что зародившийся роман, который содержал намек на взаимность и близкое счастье, таял в тумане обстоятельств. У Виталика, даже если он и искал меня повсюду, телефона моего не было. Поэтому позвонить мне он не мог. Когда он вернется, он узнает, что я давно отчислена. И где ему меня искать? Звонить во все колокола? Да, в книгах и фильмах герои, влюбившись, разыскивают друг друга по всему миру, несмотря ни на что. Может, и в жизни так бывает. Но для этого нужно, чтобы какие-то отношения хотя бы начались. А у нас начались чувства, и, по-моему, у обоих. И именно поэтому мы так трудно шли к отношениям. Еще совсем немного, и ничто не помешало бы нам быть вместе, несмотря на разные города и вузы. Но мы не успели преодолеть смущение и выразить друг другу свои чувства и свой страх – не потеряться.
И вот мы потерялись... Ему меня не найти. А я... Я не могла просить Славку, которого отчислили тоже, разыскивать для меня Виталика. Что мне было делать? К тому же, я была жутко скованной, когда речь шла о таких вещах...
«Неужели я его никогда больше не увижу?» – стучало у меня в висках...
– Пойдем отсюда, доченька! – сказал папа, словно угадав мои мысли. Он держался за сердце. И я вдруг поняла, что никогда в жизни не прощу советской власти того горя, которое было обрушено ею на моих родителей. Я догадалась уже тогда, а потом, через многие годы, когда сама стала матерью, поняла на новом уровне, что настоящие родители переживают горе своих детей гораздо сильнее, чем сами дети. Мои родители, вне всякого сомнения, – настоящие.
Я обняла папу и улыбнулась, как мне казалось, ободряюще. Дескать, плевать на них на всех! Но папа, увидев мою жалкую улыбку и судорожные попытки его успокоить, резко отвернулся от меня, и я поняла по его судорожному дыханию, что он плачет.
Никогда в жизни я не видела папиных слез. Мужские слезы – это вообще, как мне всегда казалось, – предупреждающий сигнал всему живому о надвигающейся всемирной катастрофе: мужчины созданы для спасения всех и всего, кто в этом нуждается рядом с ними. Природой предусмотрено, что им это по силам. Но когда даже они плачут, значит, на планете – жуткий сбой, и выхода нет вообще. Если же плачет не абстрактный мужчина, а твой родной отец, о котором ты, ребенок, пусть и взрослый, привык думать как о вечном и всемогущем защитнике, то это уже – не мировая катастрофа, а твоя личная.
Моего папу, моего любимого, родного, самого лучшего на свете папу, заставили плакать! В эту минуту дикая ненависть захлестнула меня, и мне захотелось отомстить всем тем силам, которые унизили самых близких и дорогих мне людей.
Глава 10
Через две недели голос вернулся. Но появилась жуткая депрессия. А потом пришла злость.
– А я все равно поступлю! Уеду куда-нибудь далеко-далеко, где в этом году – недобор, и где нет такого антисемитизма, как в родном любимом Ленинграде, и я докажу, что могу и поступить, и отлично учиться, и стать хорошим специалистом! Я получу высшее гуманитарное образование, назло всем сволочам! Чего бы мне это ни стоило! Слышишь?!
– Хватит! Успокойся, у тебя же настоящая истерика. Далось тебе это высшее образование! Что ты так к нему стремишься? Ни денег оно не дает, ни возможности найти работу. Одно престижное название, и больше – ничего. А книги можно читать и без института. Самой! Слава Богу, пока это доступно даже евреям! – кричал папа, пытаясь привести меня к душевному равновесию.
Вдруг зазвонил телефон, и пропавшая Ритка сообщила мне, что после провала экзамена по истории она уехала к какой-то знакомой, чтобы не жить в общаге и не позориться. Она не подозревала, что готовилась расправа над всеми евреями. Думала, что ей одной историк за что-то отомстил. Стеснялась прийти к нам, дурочка, поделиться переживаниями. Неделю она ревела в одиночку. Потом вернулась в общагу и все узнала.
– Что делать будем? – спрашивала Ритка, надеясь на мою и мамину предприимчивость. Зря она надеялась. Мы ничего не могли придумать. И сил у нас про запас уже не было.
– Слушай, давай хоть увидимся завтра. Приезжай на Невский! Погуляем, пообщаемся, а?
Я согласилась. Хоть выйти куда-то, а то дома сидеть стало совсем невыносимо.
На следующий день мы с Риткой шли по Невскому, обе в соответствующем настроении.
– Я тут слышала, что в Петрозаводском университете берут евреев, и конкурс там – не такой дикий, как в Питере. Может, туда махнуть? – Ритка звучала абстрактно-философски...
Меня подбросило:
– Кто тебе сказал все это? Расскажи мне, я поеду туда немедленно!
– Ты что, с цепи сорвалась? Ну, сказали мне девицы в общаге. Я точно не могу гарантировать тебе, так ли это. Что слышала, то и рассказала.
Мы сидели в «Катькином» садике... Так называли в народе сад напротив Елисеевского магазина, поскольку там был установлен памятник Екатерине Второй. Катькин садик пестрел яркими нарядами людей, дышал предчувствием интересных событий... Вокруг него – средоточие театров и музеев, библиотек, магазинов и ресторанов. А сам садик – место для привала: устал, посидел, и снова бежишь...
Мимо нас проходили люди... Кто-то кого-то ждал, кто-то с кем-то обнимался, сидя на скамейке; многие читали газеты, посматривая на часы и явно ожидая появления любимых... В жизни этих людей, как нам казалось, был какой-то смысл, пусть даже и не великий, но важный для них самих. Мы же сами определяем значимость момента, в котором находимся. А уже потом, во временном отдалении, сортируем, как на овощной базе, плоды, отделяя ценный товар от гнилого.
У нас с Риткой уже не было цели куда-то бежать. Нам оставалось лишь наблюдать за другими. А сами мы находились в ситуации, когда нужно принимать жизнь «понарошку», как у детей, когда они играют в куклы и говорят: «А давай, будто я – мама, а ты – моя дочка?» Вот и мы, как будто у нас все – впереди, но все это – «не взаправду».
Я вскочила со скамейки:
– С какого вокзала – до Петрозаводска? Не знаешь? Ну, я сама выясню!
– Ты что, прямо сейчас?!
– А что тянуть? Ты – со мной?
– Нет, я так не могу сразу, мне тут много чего нужно сделать...
– Ну, как знаешь. А я поеду!
Я чмокнула Ритку в щеку и оставила ее в полном недоумении на Невском. Впрыгнула в первый встречный троллейбус, и через несколько минут оказалась на вокзале. У меня хватило денег купить билет в город-реванш, где меня примут в университет и я, наконец, стану студенткой.
Но ближайший поезд уходил рано утром. Я решила остаться на вокзале и ждать. «Поеду, узнаю, как и что... Вышлют мне родители еще денег и недостающие документы, если нужно. А паспорт и аттестат так и остались в сумке моей: забыла вынуть. Так что все главное – со мной! Сниму гостиницу или комнату у частников. Я уже – взрослая! Что толку сидеть и оплакивать свою судьбу».
Но родителям, как ни крути, сообщить нужно, что я ночевать не приду. Они же сойдут с ума. Я подошла к телефону-автомату и набрала номер. Подошел папа. Это было удачей. Мама бы сразу бы устроила сцену. Папа же выслушал меня спокойно и сказал:
– Ну что ж, решила ехать, значит, решила. Отговаривать не стану. Сам отвезу утром на такси на вокзал. Но ночевать одной девушке на вокзале среди проституток и хулиганов – это очень опасно и нелепо. У тебя есть дом. Приезжай ночевать. Идет?
Я согласилась. Приехала домой. «Договорилась» с будильником на определенный час, и быстро заснула.
А утром моих документов в сумке не оказалось. Они были изъяты и спрятаны мамой, билет разорван, а мне пришлось вместо возмущения вызывать ей скорую помощь. Как выразилась мама, она «чуть не потеряла дочь».
«Скорая» вколола маме что-то от гипертонического криза и умчалась спасать других. Мама лежала целый день с грелкой на затылке. А вечером, как обычно, родители выясняли на кухне отношения шепотом, который в нормальных семьях считается криком:
– Семен! Как тебе это хохма понравилась? В Петрозаводске вдруг сильно полюбили евреев, и двери университета широко и гостеприимно открылись всем евреям нашей необъятной родины. Кто мог сказать ей эту чушь? Знаешь, Сема, ты говорил как-то давно, что ради семьи сумеешь стать даже волшебником. Родной мой, сейчас – самое время. Спаси Соню! Она себе места не находит. Боюсь, она опять какую-то глупость придумает. Спаси нашего ребенка, умоляю!
– Зинуля, тебе нельзя так волноваться, ведь давление же подпрыгнет опять! Я тебя очень люблю, ты у меня – большая умница, причем всегда и во всем, но ты не должна была рвать билет в Петрозаводск, прятать Сонины документы и вести себя, как жандарм. Ты же – еврейская мама, о которых слагают легенды. Я уже не говорю о том, что ты подорвала мой авторитет: ведь я же обещал ей, что отвезу ее на вокзал, и как мне прикажешь теперь ей в глаза смотреть? Но ведь ты и свой авторитет подорвала: она просто не будет больше нам ничего рассказывать, не станет доверять нашим словам, и это – все, чего ты добилась. Тяжелая артиллерия. А Соня – тонкое существо... Да и ты вроде бы – не танк. Что с тобой? Действуй по-женски, ласково и душевно. Что это за меры? «Держать и не пущать»?
– Что я, сама не понимаю, что неправа? Да, получилось не очень элегантно. Это правда. Но, Сема, ведь она могла уехать!!! Одна! Девочка! Беззащитное наивное существо! Куда? В белый свет! В жестокий грязный мир. Ее любой мог бы обмануть, использовать, обидеть. А насчет поступления, надеюсь, у тебя-то нет иллюзий?
– Иллюзий нет. Но надо было просто с ней поговорить и высказать свое мнение. Убедить, наконец! Этот случай не пройдет бесследно ни для кого! Соня перестанет нам верить! – папа звучал трагически.
Мне захотелось срочно обнаружить себя, обнять родителей и сказать им, чтобы они не переживали так сильно, потому что я никогда не перестану их любить и верить им. Но было неловко: они-то, как всегда, думали, что я сплю.
Раз они так поступили с моим билетом, значит, так нужно во имя моей же пользы, а я – просто наивная дура.
Два «прокола» подряд с поступлением в вузы значительно понизили мою самооценку, и теперь внушить мне, что я ничего не понимаю во взрослых жизненных играх, было проще простого. В какой-то степени я даже обрадовалась, обнаружив себя на родном диване, а не на вокзале, который, если поверить родителям, никак не приблизил бы меня к моей цели. А я была склонна в тот миг поверить своим родителям. Вчерашняя вспышка решимости сменилась очередной порцией апатии, и я укрылась одеялом с головой, отгородившись от всего и всех.
Кстати, я уже сто раз говорила своим, что их крики под названием «шепот» слышны на всю квартиру. И если они хотят иметь тайны от меня, то нужно выходить на улицу или обсуждать свои тайны, когда меня нет дома. Брат мой приходит домой так поздно (если вообще приходит), что тут же проваливается в сон, или читает в туалете книги, да еще может включить магнитофон, пусть не на полную катушку, но все же... Так что брату не слышны родительские речи по тысяче причин. А ему вообще нет дела ни до чего и ни до кого. А я вот – немой слушатель «тайных» родительских совещаний.
Сколько им ни говори, а их ночные конференции неизменно переходят на крик, а я потом не знаю, как себя вести: признаваться, что все слышала, или пощадить их.
Шли дни. Ничего не менялось в моей жизни. Соседи и друзья родителей часто приходили к нам в гости и дружно возмущались советским безнравственным устройством общества, народным и государственным антисемитизмом, и постоянно приводили меня и мою биографию в пример, в качестве еще одной, самой свежей жертвы.
Потом все садились обедать, выпивали по рюмочке, и понемногу настроение менялось: невозможно же постоянно быть обиженными. Гости переходили на шутки и анекдоты. Особенно здорово получалось у дяди Натана, когда он рассказывал анекдоты про евреев.
– Елена Исааковна! Скажите, вы – еврейка?
– Я? Ни в коем случае! С чего вы взяли?
– Но вы же – Исааковна?


Продолжение следует


Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии

ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ


Гороскоп

АВТОРЫ

Юмор

* * *
У розовой гималайской соли, коробочку которой я купила в прошлом году, чей возраст, согласно этикетке датируется 250 миллионами лет, — срок годности заканчивается в ноябре этого, 2020 года. Совпадение?

* * *
— Дорогая, пойдем в ресторан или махнем на Мальдивы?
— Но сейчас же карантин.
— Ну, не хочешь — как хочешь.

* * *
Если честно, то я не знаю, что сейчас страшнее: померить температуру или взвеситься.


Читать еще :) ...