КОНТУР

Литературно-публицистический журнал на русском языке. Издается в Южной Флориде с 1998 года

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта


ЕВРЕЙ НА КУБЕ. Дневник хроника

Автор: 

В середине далеких восьмидесятых прошлого столетия автору на крыльях перестройки удалось улететь в романтический туристический круиз на далекую и казавшуюся фантастической Кубу. Достаточно сказать, что он (тот же автор) до этого не бывал даже в затрапезной Болгарии или Польше – на личном деле вполне лояльного без малейшего признака диссидентства гражданина стоял, видимо, знак «Zorro!», ставивший точку на карьере путешественника.
Сейчас, спустя три десятка лет, при возрастающем интересе к Острову Свободы, живые наблюдения (а большинство из этих записей сделаны прямо там и тогда) могут быть интересны для читающей публики.
Отсюда и мое желание представить этот цикл на всеобщее обозрение.



1. Трактат о прическе


Многословная родословная


Нет, что там не говорите, а лысым быть все-таки лучше! Пришел я к этому выводу не враз, не в одночасье, а в результате жизненного опыта протяженностью в несколько десятков лет.

Для начала позвольте представиться. Фамилия моя Фруктов, казалось бы, чисто русская, хотя сам я, разумеется, еврей. Многие годы я здорово выигрывал в сравнении с моими друзьями, знакомыми и сотрудниками, чьи фамилии демаскированно заканчивались на -ман, -берг, -зон… Несмотря на некоторую экзотичность и гастрономический оттенок, моя фамилия не вызывала подозрений в рядах кадровиков.

Впрочем, сам я не обольщался на этот счет: внимательно изучая пеструю мозаику обрусевших еврейских фамилий, я обнаружил одну закономерность во многих из них – это были имена существительные почему-то в родительном падеже множественного числа: Груш, Блох, Лисиц, Крыс, Мозгов… Из этого ряда и Фруктов. Я думаю, эти фамилии сотворили наши деды-прадеды, которые без особого почтения относились к падежам и родам великого, правдивого и могучего. У меня был сослуживец, парень-сибиряк, кровь с молоком, Александр Летых, а уезжал он в Израиль уже Шуриком Летых, и о своем сибирском прошлом вспоминал только как о происках антисемитов, пытавшихся оторвать его, правнука раввина, от родовых корней.

Короче, с фамилией у меня вышло все удачно. Труднее было с именем. Назвали меня в память о моем деде именем Сухер. Назвать-то назвали, но когда дошло дело до записи, родители задумались – особенно смущал второй слог имени. Вписали ласковое и, как им показалось, нейтральное имя Суня. Время показало, что это было ошибкой: Суня, Моня, Зюня становились социально-опасными именами.

И вообще, русские имена сыграли большую роль в истории советских евреев. Если евреи в течение почти семидесяти лет советской власти проявляли желание обрусеть, то русские имена, наоборот, активно внедрялись в еврейскую среду. Началось с освоения таких исконно русских имен, как Борис, Семен, Лев, после чего представить себе православного пацана, которого звали бы Левой или Семой, было просто невозможно. Дальше – больше: в еврейскую общину стали внедряться сермяжные российские имена Ефим, Зиновий, Петр… Мои дальние родственники в Полтаве назвали младшенького простым еврейским именем Тарасик.

На очереди было освоение таких новозаветных имен, как Поликарп или Амвросий, но помешала этому перестройка и грянувший, как ураган Джесси, исход евреев из страны советов. Отъезжающие Ефимы становились Хаимами, Петры – Пейсахами, Львы – Лейбами и т. д. Колесо истории имен, вопреки законам мироздания, завертелось в обратную сторону…

Впрочем, я отвлекся. Мое ласковое имя на поверку оказалось легко уязвимым: во-первых, оно выглядело несколько инфантильным, во-вторых, сводило на нет благообразность моей русифицированной фамилии. «Когда же юности мятежной пришла Евгению пора…», то есть когда дело дошло до получения паспорта, мои родители путем несложной операции по перемещению денежных знаков в карман заведующего районным ЗАГСом, сменили ставшее к тому времени уже постылым имя Суня на более мужественное и респектабельное Савелий. И с этим именем я ринулся в бучу, боевую и кипучую, где стало мне уже лучше.

Таким образом, мое имя прошло три степени своего развития, и сам я, соответственно, получаюсь как бы евреем в кубе.
Подводя итоги многословной родословной моих инициалов, представлюсь, наконец, полным именем и фамилией – Савелий Фруктов!

Не все то золото, что торчит...
Далее должен признаться, что от природы я рыжий. И не просто рыжий той модной рыжинкой, о которой мечтают практически все женщины, а отъявленно красным цветом волос, напоминавших факел с олимпийским огнем в ночных Афинах.

Беда никогда не ходит одна – и огненно-красный цвет волос сопровождался сполохами веснушек на моем бледном от природы лице. Справедливости ради надо сказать, что веснушек было немного, всего три: две покрывали мои щеки, а одна – лоб.

Приятное исключение составлял нос: играя в волейбол, я в падении за мячом проехал носом по наждачной поверхности песчаной площадки, избавившись на время от кожи на носу и навсегда – от веснушек. Увы, белеющий на пламенеющем фоне нос не делал мою внешность более привлекательной.

Если к этому прибавить длинные, как у девушки, белесовато-рыжие поросячьи ресницы и слегка оттопыренные уши, то можно подумать, что портрет готов.

Не тут-то было! Я не сказал главного: я не сказал, какие это были волосы. Представьте себе дикобраза с иглами, растущими не вверх, а вниз – это будет слабое представление о моей прическе в 13 лет, когда традиционный, ниспадавший на лоб чубчик надо было сменить на взрослый чуб.

Перестройка моих друзей на взрослые прически не заняла много времени, и через считанные месяцы все они, отрастив длинные волосы, ходили, гордо мотая головою снизу вверх, в результате чего нависающие на щеки кудри веером взмывали назад в направлении макушки – трюк, категорически недоступный для меня. Упорная щетина продолжала расти в разные стороны, невзирая на героические попытки изменить горизонтальное направление роста на вертикальное. В ход были пущены самые мощные в то время косметические средства: репейное масло и плотная сеточка для волос.

Обильно смазанные этим маслом волосы на всю ночь прижимались сеткой в направлении, обратном их естественному стремлению. Утром же я наблюдал одну и ту же удручающую картину: мои свободолюбивые космы медленно поднимались вверх, затем совершали циркульное движение вниз и занимали свою обычную позу.

За день обильно смазанная репейным маслом голова щедро припорашивалась густой пылью (грязь и «вулканическая» пыль были особенностью нашего поселка), волосы торчали уже не врозь, а плотными пучками, усиливая свое сходство с однажды уже упомянутым дикобразом.

Каждое утро, днем и вечером втайне ото всех я разглядывал свое отражение в большом трофейном, купленном у наших воинов с возвращавшихся из Германии эшелонов, зеркале-трюмо. Здесь положение усугублялось моей, мягко сказать, не слишком атлетичной фигурой.

Колька-рак, забияка и драчун, небезосновательно говорил, что у меня грудь, как у воробья… колено, а шея, как у быка… хвост.

Взиравшая из трюмо личность повергала меня в полное уныние. С каждым днем, месяцем и годом являвшийся в семейном зеркале тип вызывал все большее раздражение. А ведь на носу были игры в фантики с одноклассницами, танцы в железнодорожном клубе, первая школьная любовь!..

Жизнь заходила в тупик… Вы спросите: «А причем тут Куба?» – и будете правы. Действительно, ни при чем. Но позвольте продолжить рассказ.

Очевидно, мои одноклассницы были более снисходительны ко мне, ибо со мною случилось все, что было с каждым моим сверстником: и торопливые поцелуи в темной комнате, и танцы в родном клубе, когда легкое касание упругой груди юной партнерши вызывало прилив крови и состояние близкое к обморочному, и самая первая «чистая и свежая, как поцелуй ребенка» взаимная любовь к однокласснице.

…Многолетняя борьба с неукротимой рыжей щетиной закончилась, как это часто бывает в жизни, совершенно неожиданно полной и безусловной победой. Пришло время встать грудью на защиту Отечества, другими словами я получил повестку как призывник и, как все другие, был острижен наголо. Вышло же так, что в весенний призыв я не попал, а к осени стал студентом института, где была военная кафедра. Таким образом, солдатская карьера оказалась отсроченной, а волосы, отрастая, улеглись в совершенный по крику тогдашней моды «кок».
Читатель снова спросит, причем здесь Куба, и снова будет прав, и снова попрошу его терпения.

Студенческая жизнь моя прошла, пролетела, промчалась в солнечной, веселой и жизнерадостной Одессе. Было бы несправедливым, если бы я стал описывать здесь этот период жизни: он, безусловно, заслуживает отдельного рассказа.

Эти пять лет прическа радовала и способствовала моему становлению, как личности. С этой же прической я прибыл по направлению из вуза для несения дальнейшей жизни в провинциальный (после Одессы) город на юго-западе Украины.

Начальник строительного управления, где я начал свою трудовую карьеру, человек прогрессивный и рано облысевший, достойно оценил мой «кок» и коммуникабельность, справедливо полагая, что эти качества при правильном их использовании прибавят респектабельности нашему СМУ.

Вскоре меня избрали секретарем комсомола, и я начал популяризировать достижения родного коллектива. Комсомольская деятельность никогда не предполагала особых трудовых усилий, и в ней я почувствовал себя, как рыба в воде. Стать передовиком оказалось делом несложным: вскоре я был вхож во все верха и стал постоянным участником дружеских «посиделок» комсомольских вожачков.
Легкость, с которой оказалась достигнутой вершина комсомольского успеха, вскружила голову и привела к потере бдительности. За дверью было начало шестидесятых, оттепель еще теплилась, убаюкивая своей капелью меня и моих комсомольских бонз.

Куба здесь-таки причем!
…Погожим июньским утром по установке громкоговорящей связи (техническая новинка в управлении!) Фруктова вызвали к начальнику СМУ. В кабинете сидела Тамара, секретарь обкома комсомола, элегантная особа лет тридцати с несколько академической внешностью.

– Савелий, – произнес шеф дрогнувшим от торжественности момента голосом, – Украина формирует делегацию молодежи для поездки в Италию (!), и выбор участника этой делегации от нашей области пал на тебя!
Шеф сиял от гордости за своего выдвиженца, глаза Тамары светились добрым светом сквозь толщу стекол ее очков.

Я очумело таращил глаза, не понимая, что происходит. Мне предлагают ехать в Италию, в страну нежного солнца и сказочного моря, самых красивых женщин и сицилийской мафии, в страну Микеланджело и Карузо?! Секундой позже меня копьем пронзила мысль: «А графа? Как же быть с графой пятой по счету и первой по значению?»

Боясь спугнуть очарование момента истины, я, тем не менее, невнятно промямлил что-то вроде того, достоин ли этой высокой чести, на что Тамара ответила с прямотою римлянина и словами Жанны д’Арк: «Если не ты, так кто же?!» Моя славянская внешность и несколько разухабистый стиль поведения ни на минуту не заставили ее усомниться в чистопородности, что и стало первопричиной этой роковой ошибки (в этом Тамара мне призналась несколько лет спустя).

Бедная Тамара, если бы она знала, каким неприятностям подвергнет себя в результате собственной невнимательности!
Бедный я, если бы знал, какие последствия повлечет за собой мое легкомысленное согласие баллотироваться на роль кандидата в делегаты!..

Все это выяснилось, когда я прибыл на согласование в городской комитет партии. У инструктора горкома, ведающего кадрами, глаза на лоб полезли, когда он развернул мое досье и прочитал первые пять строчек. Чиновник ошеломленно смотрел попеременно то на меня, то опять в «объективку», и изначально отнюдь не бледное его лицо постепенно наливалось кровью с высоким содержанием гемоглобина.

Мне сразу стал ясен конечный результат нашей беседы, и я с интересом ждал повода для отказа, который изберет этот искушенный в кадровых баталиях партийный клерк. Надо сказать, задача ему предстояла не из легких, так как свою характеристику на подпись начальству я готовил сам, и автопортрет получился намного достойнее оригинала.

О, Антоша! О, Чехонте! Как Вы оба были правы в своем основополагающем определении будущего социалистического реализма: «Если в первом акте на стене висит ружье, то в четвертом оно должно выстрелить!» В данном случае ружьем оказался мой «кок», а «выстрелил» из него (а вернее, в него) чиновник.
Отчаявшись найти хоть какой-нибудь компромат в личном деле, он затравленно уставился на меня, взгляд его задержался на моей прическе… А дальше пошло-поехало! Чиновник оказался партийным ортодоксом: он заклеймил меня несколько устаревшим к тому времени термином «стиляга», предал анафеме за преклонение перед Западом, ругнул от всего сердца потерявших классовый подход и бдительность моих рекомендателей, и уж конечно, изрек, что таким, как я, не место в престижных делегациях…
…Вы уверенно скажете, что Куба здесь ни при чем, и на этот раз ошибетесь.

Прошло четверть века. Вначале я делал попытки попасть в туристические группы, едущие хотя бы в соцстраны. Тщетно! Рукою ретивого партклерка в моем досье был проставлен крест (а может «могендовид»?), сигнализирующий о том, что выезд заказан навсегда.

Надо сказать, что с этого времени моя прическа начала стремительно терять свои первоначальные очертания, а затем место упругого «кока» заняла обширная лысина. Не скажу, что указанная метаморфоза привнесла радость в мою жизнь. Из зеркала снова уныло поглядывал тускнеющий тип с блестящей макушкой.
Жизнь снова заходила в тупик…
Отдаю себе должное: я взял себя в руки и занял круговую оборону. В ответ на прозрачные шутки друзей и недругов, иронические реплики сослуживцев я применял одно, но действенное оружие!

– Кем лучше быть: дураком или лысым? – спрашивал я очередного шутника.
Как правило, оппонент проявлял гуманность и снисходительно отвечал:
– Ну конечно лысым.

И тогда следовал неотразимый удар, домашняя заготовка:
– А вот и нет. Лучше быть дураком. Не так заметно!!!
Далее – более, лысина стала модной, о лысых говорили, что они умны, сексапильны… Я уже свыкся с моим новым статусом: причесывание потеряло смысл, мыть голову было легко и удобно, мысли с необычайной легкостью приходили и уходили прочь. Затем произошло событие, укрепившее мое убеждение.

В 1986 году моего нового шефа, (а работал я в ту пору в горкоммунуправлении) утвердили руководителем группы туристов, едущих на Кубу, – известная малина для руководящих работников: вместо того, чтобы за свои кровные покупать путевки, они отправлялись отдыхать, получая еще и доплату за труды свои праведные.

С момента назначения шефа руководителем кубинской туристической группы жизнь в городском коммунальном управлении резко изменилась. Все силы дружного, сплоченного, спаянного и уж, разумеется, монолитного коллектива были брошены на подготовку этого эпохального события.
Подобно нашим литературным братьям-совслужащим из ильфо-петровского «Геркулеса», нам казалось смешным и наивным заниматься такими скучными делами, как уборка мусора, работа коммуникаций, сбор пищевых отходов, в то время как на голубом горизонте маячил сказочный остров, окруженный морями и океаном, населенный мулатками, креолками и метисками…

Наделенный вышеозначенными качествами коллектив жил предотъездными проблемами шефа от первой и до последней минуты рабочего дня. На приходящих с какими-то производственными вопросами работников коммунальных служб мы смотрели удивленно и даже обиженно, а от обычных жалобщиков на перебои с водой или другие жилищные проблемы отмахивались, как от назойливых мух.
Надо сказать, что делали все это мы, руководствуясь лишь платоническими чувствами: на Кубу из нашего коллектива ехала одна лишь Лаура, но о ней речь пойдет особо и позже.

Оставалась неделя-полторы до отъезда, и подготовка шла полным ходом. Не привыкший пасти задних, я и здесь проявлял солдатскую смекалку и чиновничью сноровку в выполнении многочисленных поручений руководства. Предыдущий печальный опыт неудавшихся попыток прорваться за рубеж сделал меня настолько индифферентным, что я даже не завидовал тем, кто едет. Летают же люди в космос? И ничего, остальные топчут землю.
Тем не менее, мои старания и определенная фантазия в подготовительный период обратили на себя внимание шефа. До отъезда оставались считанные дни, когда однажды вечером, после очередного обсуждения динамики подготовительных работ, шеф внезапно, но достаточно конкретно спросил меня:
– Поехать хочешь?..
Мне шутка показалась не особенно остроумной, я криво улыбнулся в ответ.
– Хочешь? – еще более конкретно произнес босс.
– Издеваетесь над инвалидом пятой графы, – вяло отшутился я.
– Едешь! – выдохнул шеф.

…На согласование в органы я шел с полной уверенностью в тщетности моей попытки. Отъезд был на носу, а согласование кандидатов, даже не имеющих таких серьезных изъянов, как у меня, длилось порой месяцами. Партийный клерк из новой популяции аппаратчиков безразлично скользнул взглядом по гладкой поверхности моей головы и, не задав ни единого вопроса, подписал документы для поездки на Кубу. После этого последние сомнения о превосходстве лысины над прической отпали.
Нет, что там ни говорите, а лысым быть все-таки лучше!




2. Трактат о бывалом


Оптимистическая комедия

Социалистическая система была системой крайне оптимистической, поскольку строилась на безальтернативной основе. Оптимисты тесными рядами со знаменами и портретами вождей шествовали по красным площадям от Москвы до самых до окраин. Пессимисты разрозненными группами валили лес, рыли каналы, строили рудники, главным образом, на северных окраинах необъятной родины моей, согревая своим хриплым горячечным дыханием вечную мерзлоту и создавая предпосылки для грядущего парникового эффекта на Земле.

Существование человека как цельной личности в условиях всесоюзной оптимистической трагедии было практически невозможным. Спас дело Чарлз Дарвин, вернее, его теория борьбы и выживания видов. 200 миллионов людей подверглись мутации, которая и привела к образованию нового вида млекопитающих из семейства Homo sapiens – Homo soveticus, позднее названного совком. Именно совок с его трехмерным мировоззрением (думаем одно, говорим другое, делаем третье) идеально подходил для системы, где идеология, экономика и здравый смысл, как лебедь, рак и щука, расползались в разные стороны.

Все это я наговорил читателю в попытке как-то подобраться к предмету моего повествования в этой главе, к характеристике шефа, без которого рассказ о Кубе будет пресным, как обед в вегетарианской столовой.

Авдей Иванович Головко, будучи весьма номенклатурным работником, в отличие от подавляющего большинства советско-партийной элиты не приспосабливался к требованиям партийного истеблишмента, не прятал и не выбрасывал в утиль совесть и чувства, не подчинял слепо и безоглядно свои убеждения канонам партийной идеологии.

Он не был слугой системы, он был ее продуктом, ее порождением, носителем ее генетического кода. А. И. прошел путь от серпа и молота (рожденный в крестьянской семье, работал бригадиром в кузнечном цеху завода) до руководящего кресла в облкоммунхозе, мерными шагами подобно легендарному Анастасу Микояну – от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича.

Он мог шагнуть гораздо дальше, но инстинкт самосохранения и чувство меры остановили его на этом посту. Менялись секретари и председатели, шли перестройки и ломки – незыблемыми оставались авторитет и положение Авдея, а заодно раз и навсегда заведенный образ жизни со строго очерченными днями и часами рыбалки, бани и преферанса. Опоздание в сауну или на рыбалку было столь же недопустимым явлением, как неявка на бюро обкома партии.

Авдей бывал осторожен до трусости и смел до безрассудства, всегда аккуратно и точно дозированными. Потрясающий дар просчитывать ситуацию на много ходов вперед был следствием глубокого знания психологии всех столпов, ветвей и листьев власти. Совершая порою смелые и, на первый взгляд, рискованные поступки, А. И. был абсолютно уверен в их окончательном благоприятном исходе.

Я не встречал человека с таким высоким КПД в работе. Его оклад был что-то около 600 рублей – достаточно большие деньги в то время, но я считал его За Работную плату не меньшей, чем у самого крутого чиновника в USA. Так как работал мой шеф не более одного часа в день, то будучи в Штатах и получая 50 целковых за час, он стал бы достаточно богатым человеком.

Шеф не признавал многочасовых планерок, коллегий и других способов убивания рабочего времени, к которым были привержены все номенклатурные совслужащие. В течение первого рабочего получаса он накапливал информацию о проблемах коммунального бытия на маленьких, специально нарезанных для этого листиках, а за вторые полчаса умело раздавал эти листики исполнителям. Поскольку память у Авдея была предельно ясной, никому и в голову не могло прийти манкировать его поручениями. Худо-бедно, аппарат исправно работал, а ведомство наше привычно считалось образцовым в областном масштабе.

В 10:00 Авдей уже был готов обсуждать вопросы вечернего (утреннего) клева, нарезания свежих березовых веников для бани или, на худой конец, событий быстротекущей политической жизни.

Авдей был принципиальным интернационалистом, но не настолько, чтобы признать абсолютное равенство сыновей Богом избранного народа, работавших под его началом. Некоторые считали его антисемитом, но это был навет. У шефа не было абсолютного чувства юмора, но было абсолютное чувство меры, позволявшее ему успешно балансировать между Сциллой и Харибдой, не заваливаясь ни влево, ни вправо; слыть другом и защитником евреев, порой не перенося их на дух. Будем справедливы в том, что и евреи друг друга не всегда жалуют, благо на это бывают основания…

Стратегический продукт

Итак, теперь, когда схематический портрет уважаемого мною и в чем-то даже любимого шефа начертан, можно приблизиться к теме повествования – поездке на вожделенную Кубу.

Я уже говорил о выдающемся (если не сказать исключительном) качестве Авдея – умении просчитывать и предвидеть. В поездке на Кубу он, как выражаются шахматисты, создал композицию, изящную миниатюру, где один удачный ход решил судьбу партии.

А дело было так. Пока дружный, сплоченный и т. д. коллектив управления денно и нощно был занят закупкой сувениров, подарков, дешевой косметики для предполагаемых креолок и метисок, шеф, подобно Остапу Ибрагимовичу, съездил в командировку в столицу нашей родины Москву. Надо сказать, что круг знакомых в белокаменной у Авдея был обширнейший: в него входили высокие чины совмина и госплана, известные артисты, космонавты, телевизионные ведущие, дипломаты… В периодические поездки первого или второго лица области с «тормозком» за получением бюджетных ассигнований для региона Авдея брали как талисман, гарантирующий успешный исход вояжа.

Сами же эти вояжи длились неделями. Нынешняя поездка шефа была кратковременной и исключительно деловой, так как количество сувенирных наборов «Української горілки з перцем» было строго ограниченным.
Сразу же по приезде из Москвы по команде шефа был выполнен заказ государственной важности – две трехлитровые банки украинской домашней колбасы, залитой смальцем. До дня отъезда банки были размещены в управленческом холодильнике, и за их сохранность головой отвечал начальник снабжения.

В поезде, везущем нас в Москву, хранение этого стратегического продукта было доверено мне. И здесь случился эпизод, поставивший на карту не только мое попадание на Кубу, но который при неблагоприятном исходе мог послужить причиной моих травм, а быть может, и увечий.

Почувствовав свободу и имея практически неисчерпаемый запас напитков, наша туристическая группа с целью более тесного знакомства и укрепления дружеских связей всю ночь и утро следующего дня «прогудела» в поезде, а под вечер с прилично мятыми физиономиями вывалила на перрон вокзала столицы.

Разобрав впопыхах котомки, порядком сдружившийся коллектив кое-как на перекладных добрался до Измайловского парка, где в тамошней гостинице нам предстояло пребывать до отлета на Кубу.
До этого я стал жертвой произвола Авдея Ивановича: он назначил меня старостой группы. Лучше бы ему этого не делать! За что же Фруктова Савелия, ведь он ни в чем не виноват…

Размещение 25 единиц полупьяных туристов в Измайловском комплексе оказалось задачей не из легких, И пока последний член группы нашел, наконец, пристанище в гостиничном номере, первые двадцать, включая и заботливого шефа, уже спали беспробудным сном. Очарованный винными парами и смертельно уставший, я рухнул на гостиничную кровать и моментально вырубился…
...В четыре часа утра произошла первая в моей жизни связь с Космосом: мое тело в направлении от макушки к пяткам пронзила молния – электромагнитный сигнал Высшего Существа. В простонародье это трактуется, как «душа ушла в пятки»…

Люди, которым в результате ранений или несчастных случаев ампутировали ноги, долгое время жалуются на боли в несуществующих конечностях. Нечто подобное произошло со мною в эту ночь: волосы мои, на миг возродясь из небытия, встали дыбом на уже забывшей об их существовании голове, вернув мне на мгновение ощущение ранней юности.

Я с невыразимым ужасом вдруг вспомнил, что «ядерный чемоданчик», а точнее говоря, авоська с двумя банками стратегического продукта исчезла!

«Пьянь поганая! – самое слабенькое выражение из тех, которыми я себя одарил в первые минуты шока. – Здесь тебе и крышка…» Закрученный бытовыми неурядицами, я за чахлыми деревцами не увидел дремучего леса – последний раз мое сознание зафиксировало злосчастную авоську сиротливо лежащей в сторонке на привокзальной площади.

Кое-как напялив на себя спортивный костюм, я ринулся на поиски «утерянной грамоты». Начал, понятное дело, с номера, где разместился Степа, парторг (была и такая должность) нашей группы. Накануне Степан, как и подобает лидеру, поддавал больше всех, и сейчас крепко спал, обнимая натруженными руками фрезеровщика гостиничную подушку. Десятиминутная попытка разбудить его не дала результата, и я отправился крестным ходом по всем комнатам, где почивали наши люди.

К пяти часам утра все члены группы (за исключением шефа, к которому я бы не зашел в это утро даже под страхом немедленной депортации домой) и Степана, чей богатырский сон никто не смог нарушить, собрались в номере, где жили Степан и Сергей Михайлович – старший в группе по возрасту. Все были не на шутку встревожены, ибо понимали, что в этих двух банках заключена тайна, от которой зависит, быть или не быть нашему вояжу.

Три часа длился этот беспрецедентный военный совет, где рассматривались варианты выхода из ужасающей ситуации. Высказывалась масса мнений, но конструктивным было признано одно: разъехаться по московским рынкам в поисках дубликата, привезенного с Украины.

Острые дебаты проходили под аккомпанемент волнообразного похрапывания Степана, раздражавшего и без того наэлектризованную публику. Неоднократные попытки вовлечь Степу в обсуждение заканчивались безрезультатно: он с трудом поднимал голову, несколько секунд непонимающе таращил глаза на присутствующих, затем ронял лицо на подушку и сопел пуще прежнего.

Приближалось время подъема шефа. Жизнь заходила в тупик. Голоса звучали все громче, понемногу выкристаллизовался образ врага народа в моем лице. Накал страстей приближался к своему апогею, когда Степан, о котором уже все забыли, вдруг поднял голову и уже с человеческим выражением глаз некоторое время внимал многоголосому стону исстрадавшейся группы.

– Боже, как все вы, крикуны, надоели мне. Да целы ваши банки, вот они у меня под кроватью, – произнес измученный нарзаном Степа.

Пока длилась немая сцена по Гоголю, Степа вновь разразился храпом, который уже никого не раздражал.

Как выяснилось позднее, банки стоили тех переживаний, которые выпали на нашу долю, ибо составляли важнейшую часть гениального плана, обеспечившего наше триумфальное шествие по Кубе в течение двухнедельного путешествия.

Все гениальное просто...

Стало это ясным на второй день приезда. В первый же день все было достаточно скучно и тривиально. Поселили нас в гостинице «Камадоро», где обычно размещался туристический контингент из Союза. Избалованный респектабельными гостями из Москвы и Ленинграда, с Кавказа и Прибалтики, персонал туркомплекса отнесся к приезду группы из провинциального украинского городка более чем безразлично; я бы сказал – с пренебрежением. Разместили нас кое-как, разбросав по всему отелю.

Другое дело приехавшая вместе с нами группа эстонцев! Их расселили компактно, в лучших гостиничных номерах, расписание посещений ресторана было оптимальным. Европа есть Европа! Особо усердствовала вальяжная дама – наш гид из солнечной Одессы. Неприступная ко всем нашим просьбам и желаниям, она бисером рассыпалась перед белокурыми бестиями из Таллина.
Длился этот шабаш безразличия и непочтения к нашей группе ровно один день. Ровно один день, до той самой минуты, когда Авдей Иванович с рекомендательным письмом от весьма сановного лица из МИДа (вот зачем понадобилась поездка в Москву!) и с двумя банками стратегического продукта отправился на прием к Послу Союза ССР на Кубе.

Для тех, кто недостаточно знаком с субординацией того времени, напомню, что Посол СССР был вторым после Фиделя лицом на острове! Принятый очень тепло (оказалось, посол был из наших мест и обожал украинскую колбаску), шеф, тем не менее, скромно отказался от участия в застольях с высокими чинами (помните: чувство меры.)

Поговорив некоторое время с занятым до предела государственными делами послом, Авдей в открытой московской машине с красным флажком родного отечества отбыл в сторону «Камадоро». Здесь шеф, слегка приоткрыв завесу своего плана, попросил водителя «Чайки» сделать пару кругов по периметру туристического комплекса.
Нужно было видеть эту картину! Шеф, ростом за 190 см, с медальным лицом Кальтенбруннера из сериала «Семнадцать мгновений весны», стоял, держась за поручень, на заднем сидении машины в позе и на месте, где до него стояли руководители соцстран, космонавты и прочие побывавшие на Кубе знаменитости. Посольский флажок бойко трепыхался на ветру, а лицо водителя было преисполнено сурового достоинства и важности, приличествующих этому событию.

Весть о том, что на туристический комплекс приехал посол Союза, моментально разошлась по всем уголкам «Камадоро». Все население гостиницы ринулось глянуть на высокого гостя. Увидев в посольской машине Головко, народ застыл в почтительных позах.

Машина завершила свой демарш по территории комплекса, объехав ряды туристов и обслуживающего персонала, словно армейские колонны на военном параде. Отбывший утром в посольство простой руководитель группы туристов, сошел с порога правительственной «Чайки» интернациональным героем.

«1+13» – такова была формула нашего пребывания на Кубе: один день беспросветного прозябания и тринадцать – вселенского кайфа, круглосуточного купания в лучах славы дорогого шефа, озарявших все пространство по пути нашего следования на острове.

В тот же день в гостинице началось грандиозное переселение: из лучших номеров недовольно, но умеренно ворча, ретировались высокомерные прибалты, тут же нам были предоставлено самое удобное время для двухразовой трапезы; более того, в ресторане появился тапер, наигрывавший милые сердцу мелодии, повышавшие аппетит и усвояемость пищи. Нашей группе был подан единственный в Cuba-Tour ультрасовременный автобус с кондиционерами, туалетом и баром. Попавшие по случаю в эту струю, а заодно и в наш автобус, эстонцы, отбросив свою фанаберию, с почтением поглядывали в сторону шефа.

Молва о некоем Головко катилась впереди скоростного автобуса. Популярность шефа на протяжении всего круиза была фантастической, а пребывание группы – радужным и счастливым. Сам же Авдей при этом оставался скромным, дистанцируясь от знаков внимания, которые старалась оказать ему администрация.
Таков был Авдей Иванович во всем – тщательно просчитанные ходы и спокойный триумф после успешно завершенной партии.

Не судите...

Почему я назвал главу трактатом о бывалом? Всякое бывало у нас с Авдеем Ивановичем Головко. Ему я обязан своей карьерой в совковый период, он мне давал примерные уроки умелого обращения с людьми, внушал уверенность в себе, являл собой образец непотопляемости в мертвой зыби застойного времени и в бурных волнах перестроечной жизни…
Всякое бывало у нас с Авдеем Ивановичем Головко. Он и предал меня, когда изменились обстоятельства, и надо было перешагнуть через Фруктова (к счастью, не через мой труп)…
Что тут поделаешь, Авдей Иванович – порождение и продукт Системы, главным принципом которой была убежденная беспринципность. Век учись… Я благодарен ему за все, что бывало: за хорошее и плохое.

«Призрачно все в этом мире бушующем». И душа становится чистой лишь тогда, когда покидает бренное тело. А до этого – слаб человек и грешен. Вопрос в том, чтобы суметь посмотреть на себя со стороны и ужаснуться увиденному, или, на худой конец, грустно улыбнуться.
Не судите да не судимы будете!


Продолжение следует

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии

ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ



Гороскоп

АВТОРЫ

Юмор

* * *
- Я ведь почему раньше злой был. Потому что я и сейчас злой...

* * *
Если в один прекрасный день ты поймешь, почему круглую пиццу упаковывают в квадратную коробку, а нарезают треугольниками, - ты научишься понимать женщин.

* * *
Встречаются два экстрасенса. Один - другому:
- Привет! Как мои дела?

* * *
Если выкурить сигарету, давление понизится. Если выпить рюмку коньяка - повысится...
Вы прошли краткий курс по стабилизации давления в домашних условиях.


Читать еще :) ...