КОНТУР

Советский уголовный триптих
(Ф. Достоевский ни при чем)

Хочешь жить – умей вертеться.
Народная мудрость

1. Потомок Александра Корейко

Зиновий Ефремович Ройтер был из числа тех клиентов, кто в очереди не засиживался. Внешностью этот пятидесятилетний господин-товарищ напоминал Юлиуса, которого читатель, конечно, запомнил: тот же профессорский лик, те же роговые очки, «золотая рота» зубов. К этому следует добавить элегантную европейскую с базы Облпотребсоюза одежду и полную раскрепощенность в манерах.

Ройтер служил мелким клерком в управлении снабжения и сбыта Совнархоза, но это никого не вводило в заблуждение. Среди еврейской прослойки населения города (а она в то время насчитывала тысяч сорок дальних родственников царей Давида и Соломона) он был знаменит как человек, который все может.

Если задаться целью написать бруклинский вариант «Войны и мира», или «Блуждающих звезд», или «Тихого Дона», достаточно в течение одного года выходить на boardwalk и списывать с натуры все увиденное и услышанное там. Предвосхищая крайнее возмущение поклонников русской литературы, их заслуженные презрительные реплики и даже проклятия в адрес в равной мере самонадеянного и бездарного автора первой фразы настоящего изложения, скажу, что имел в виду лишь объем написанного, но ни в коей мере не его содержание или, упаси Боже, стиль.

Первого же стилягу живьем я увидел первого сентября на первой лекции первого курса моего родного института в Одессе-маме. Вовка Мальцев (в дальнейшем я буду его называть Пушкин, Вовка Пушкин – так его называли все без исключения) сразу бросался в глаза среди пестрой толпы потока (четыре группы) первокурсников. Опишу его внешность и одеяния, поскольку это будет иметь значение в последующих событиях моего рассказа.
Черная шапка пышных, курчавых волос; умеренно длинный, восточного образца нос; толстоватые эфиопские губы; медальное, словно покрытое круглый год июльским загаром, лицо – таков был он, Вовка Пушкин, имевший бесспорное сходство с гением поэзии. Светлые (кажется, голубые) глаза не портили, а лишь усиливали притягательность образа.

...Вышла вся эта история в послевоенные годы. Страна содрогалась в нечеловеческих потугах поднять народное хозяйство и в умеренных попытках хоть чуточку поднять его (народа) благосостояние.
Будучи не в силах выполнить вторую часть задачи своими силами, государство чуть-чуть ослабило удила и дало возможность частникам и кооператорам (в ту пору артельщикам) помочь стране в этом благородном стремлении.
И частники откликнулись на призыв Отечества. И в первых рядах, конечно же, были они (то есть, мы) – избранный Б-гом для различных экспериментов народ.
И развернулись на небъятных просторах Родины разнообразные артели, легальные и подпольные цеха; и запестрел убогий рынок товарами всенародного потребления местного производства, но с этикетками со всех концов планеты Земля...

Читателю может показаться странным нарушение автором законного чередования времен года. И вправду, в природе все начинается с веселого весеннего буйства и заканчивается угрюмым старческим зимним хладом...
Но так уж хочется изменить эту мрачную закономерность! Хоть этого не может сделать сама Природа, преисполненный идиотским оптимизмом и телячьей восторженности законченного балбеса автор дерзает сдвинуть круговой цикл мироздания, земную ось вместе с трущимися об нее медведями на 180 градусов.
Благо, сделать это совсем нетрудно: перо крепко-накрепко сжато в дрожащей руке, а бумага... бумага все выдержит.

Сразу признаюсь, что относительно Роз автор явно погорячился. Конечно же, это случилось не во Франции, тем более не в Париже, и уж совсем точно не на бульваре Роз. Остальное все верно: место события – многоголосый Нью-Йорк, а если быть точнее – то мрачноватый Бронкс, и уж совсем подробно – Pelham Parkway поздним летним вечером.

И дело-то вовсе пустяшное – автор отгонял машину дочери на стоянку возле госпиталя, где дочь работает. Машина чужая, дорога малознакомая, ночка темная, водитель – явно не Шумахер, – совокупность этих обстоятельств заставляет меня ехать по затененной дороге медленно и с достоинством. С таким же достоинством за мною вынужденно плетется желтый «вэн» – дорога однопутная, обгон невозможен. Терпение у ползущего сзади иссякает, и на очередном перекрестке, когда я притормаживаю и без того не стремительное движение, «вэн», несмотря на позднее время, издает истошный продолжительный сигнал, из которого делаю вывод о том, что водитель «вэна» думает обо мне.