КОНТУР

Наступление очередной, двадцать седьмой по счету, осени, подвело унылый итог несбывшихся надежд в неуютной жизни Роберта. Движение маятника его судьбы однообразно раскачивало распорядок дня от работы до дома. Правда, престижная работа в известной компании и одинокое существование в снимаемой в ренту квартиры были результатом удачи в начинающейся его карьере. Но амплитуда его радости давно уже миновала свой максимум, и его моральное удовлетворение упало вместе с индексом Доу-Джонса, после его неслыханного подъема в период президентства Клинтона. Сейчас Роберт заканчивал вторую часть пути дистанции от уютного городка в Нью-Джерси до шумного разноликого Манхэттена. Первую часть он, довольно комфортабельно, проезжал до Пенн-стейшн. Затем пересаживался в нью-йоркский утренний ад – метро, и уже вполне проснувшимся приезжал на работу. Это был наиболее приемлемый маршрут для многочисленных трудящихся капитализма.

Стоит величественно-сурово,
Она видала сотни лет.
Сей башне было одиноко –
Девичий свой не выдала секрет.

Взволнованная и разгневанная Окюма выскочила из диван-xaнa отцовских покоев. Унаследовав его вспыльчивый характер, она не по-девичьи высказала oтцу свою точку зрения на этот немыслимый план ее супружества.
Отец, уже не в первый раз, принялся объяснять дочери только ему понятные политические перспективы этого брака.
«Но чтобы она, дочь ширваншаха, вышла замуж за своего дядю-жабу, – никогда. Стать его третьей женой?! Да провались он вместе со своим Муганьским бекством. Чтобы она уехала от своего виноградного Апшерона, от могучего Каспия, в его знойную пустыню с хилым кустарником? Нет! Нет! И еще раз нет! Подумаешь, отец присоединит их к своему ханству. А мне-то что от этого?! За это я должна буду спать на одном ковре с этой жабой? Бр-р-р! Я даже представить боюсь!»
Окюма аж съежилась от этого предположения, и схватив у проходившего слуги чашку шербета, которую тот нес для успокоения шаха после разговора с дочерью, залпом выпила прохладный сладко-лимонный напиток.