КОНТУР

Воздушный лайнер компании Эль Аль плавно возносился в небо. Он увозил меня в страну, ставшую судьбой для моих соплеменников во всех уголках земли. И уже над облаками услышала слова на языке Торы и библейских пророков. Командир экипажа поздравлял пассажиров с наступающим сегодня вечером праздником Хануки. Меня объяло трепетное благоговение. Ощущение, что прикоснулась к вечности.

Самой не верится. Неужели через несколько часов я первый раз в жизни ступлю на землю Израиля? Меня встретят мои друзья, вместе зажжем ханукальные свечи, посидим за обильным столом.
Ханука... Что я знаю о ней? Немного наслышана, что это праздник в память о героической победе древней Иудеи над греческими поработителями и восьмидневного чуда, случившегося в нашем освобожденном Храме. Промелькнули века, а мне померещилось, что все это случилось вчера. И вдруг... Вдруг я неотвратимо возжелала окунуться в те дни, увидеть все своими глазами и самой стать участницей тех судьбоносных для моего народа свершений. Бытует мнение, что если чего-нибудь страстно захотеть, то это сбывается. И в самом деле, небо услышало меня. Время фантастически сместилось, и я, такая молодая, очутилась в Иерусалиме того безумно далекого времени.

– Не кажется ли тебе, что наш Израиль чем-то напоминает шумный еврейский двор? – спросила меня Иосефа, редактор русского радио РЭКА, – постоянно вспыхивают ссоры, перебранки, бывает, хватают друг друга за грудки. Но что да, в душе все понимают, что мы окружены врагами, и просто обречены мириться друг с другом. Другого, как говорится, нам не дано.
Во время моего давнишнего пребывания в Израиле страна в очередной раз погрязла в распрях. В центре оказалась острейшая проблема – служить или не служить в армии учащимся и выпускникам иешив и религиозных колледжей. Вопрос этот обсуждался в Кнессете, споры вылились на страницы газет, заполнили радиоэфир, велись в квартирах, ресторанах, на улицах. Если же вспомнить, чем закончились в Израиле только что прошедшие парламентские выборы, то следует признать, что сегодня проблема эта обрела чуть ли не судьбоносное для страны значение. А тогда...

Виктор Петрович шагал взад и вперед по комнате.
– Пойми, Мила, я ничего против них не имею. Кое-кому даже помогал. Я, кстати, никогда не верил, что они используют христианскую кровь в своих там религиозных обрядах. Сейчас, при перестройке, они подняли голову, черт с ними, но чтобы мой единственный сын причастился к еврейству – увольте. Душа не позволяет. Скажите, пожалуйста, захотелось ему еврейской школы, получить еврейское образование. Это же надо!
– Я все понимаю, но эта школа лучшая в городе. Туда перешли лучшие педагоги из других школ.
– Ну конечно! Раз евреи, то обязательно лучшие, наслышаны мы об этом, – Виктор Петрович не мог сдержать сарказма. – Только вот непонятно, как наш драгоценный Мишенька будет учиться на «родном» еврейском языке.
– Преподавание всех предметов у них на русском языке.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

– Машенька, извините, понимаю, бухгалтерия – дело святое, но не смог сразу откликнуться на ваш, так сказать, зов. У меня в цехе станок простаивает. Что случилось?
– Данил Иса-а-кович, – с мягким укором пропела Машенька, – из-за вас не могу закончить баланс. Главбух рвет и мечет. Посмотрите. По накладной ваш цех получил 500 дефицитнейших двояковыпуклых линз, так? Вы же отчитались только за 475 линз. Куда девались остальные?
– Ух! – Данил Исаакович шумно вздохнул. – Дело в том, Машенька, что по нашей просьбе поставщики изготовили 25 линз по нестандартной схеме. Если читаешь заводскую многотиражку, то должна знать, что мы сейчас конструируем принципиально новый оптический аппарат, призму с трехмерным видеообзором. Окулисты давно заказали нам, но мы не знали, как подступиться. И тут родилась идея… На то мы и зовемся экспериментальным цехом.
– А-а, припоминаю… Ваш Гриша Вайнберг что-то придумал.

Поздней холодной ноябрьской ночью 1946 года особо опасный государственный преступник из девяносто третьей камеры внутренней тюрьмы МГБ был вызван на первый допрос к полковнику Лихачеву.

– Фамилия?
– Рознер.
– Имя?
Подследственный опустил голову. Пробормотал что-то невнятное.
– Не понял, – грозно проговорил Лихачев. – Извольте отвечать четко и ясно. – Имя?
Ему легче ответить на сотню других вопросов, чем на этот, самый мучительный в его жизни.

Красивое солнечное утро. Я прохожу через пляж. На мне легкие брючки, футболка. Поднимаюсь на плоский невысокий камень, что стоит в воде, но как бы боится оторваться от берега. Раскладываю свой мольберт, достаю краски и кисти. Дует мягкий бриз. Мне здесь уютно и спокойно.


Легкий всплеск, и ласковая океанская волна омывает мои ноги. Спасибо, дорогой океан! Бросаю взгляд на горизонт, где океан сливается с небом, беру кисть в руки, и... выпадаю из времени. Сейчас я буду писать. Океан и небесный купол над ним – два загадочных мира. Небо дарит океану свои цвета – различные оттенки голубого, синего, бирюзового, совсем не яркие. Я вглядываюсь в них и улавливаю льющиеся с высот едва слышные чарующие мелодии. Мысленно погружаюсь в океанские глубины, безмолвные и полные тайн, вижу их в цвете, вижу загадочных обитателей океанского дна, которые никогда не поднимаются на поверхность, и хочу, чтобы те, кто увидит мою картину, услышали и увидели то, что слышу и вижу я.

TU QUOQUE, BRUTE!
Юлий Цезарь

…Выжженная солнцем земля. Песок и камни. Обложенная вражескими когортами гордая крепость Масада, – последний кровавый аккорд Иудейской войны. Здесь, на единственном свободном клочке еврейской земли, жестко переплелись героизм и предательство, мужество и малодушие, любовь и ненависть.

…Я был там, в Масаде, среди ее отчаянных защитников, для которых высшее благо – свобода, проживал жизнь каждого из них.
…Последний штурм озверевших римлян. Грохочут баллисты, летят тучи копий и стрел, льется кровь. Силы повстанцев на исходе. Помощи ждать неоткуда. Исход трехлетних кровавых сражений предрешен. Завтрашний штурм повстанцы уже не выдержат. И этой ночью они осуществят то, к чему призвала их судьба. Но в последние минуты боя еще удар по врагу, еще. Последний. Последний удар по клавише моей верной «Эрики», последняя точка – и внезапно ворвавшийся резкий, пронзительный звук. Другой, третий. Я ничего не понял – едва возвращался оттуда.

«Так где же ты теперь, моя Татьяна, моя Татьяна, моя любовь…». Левка жил недалеко от клуба и ежедневно, проходя мимо, слышал доносящиеся из окон слова эти и мелодию. Пел и сам себе аккомпанировал на пианино дядя Слава, новый музыкальный руководитель. Репетировал, наверное.

Скоро светлый праздник Октября, и в клубе после торжественного заседания, на котором будет присутствовать все начальство небольшого поселка Ручьевск, состоится концерт. Как в прошлом году и в позапрошлом, и когда Левка был совсем маленький. В концерте всегда выступает его учительница Варвара Петровна. Читает стихи про партию и комсомол. Мы сильнее всех! Дрожите, американские империалисты!
Сейчас, перед праздником, Левка очень занят. Будут принимать малышей в октябрята, и он, шестиклассник, почти отличник, получил ответственное пионерское задание – взять шефство над группой первоклашек. Вот и спешит он в школу поведать ребятишкам о незабываемом подвиге Павлика Морозова.

Документальная повесть
Все имена и фамилии подлинные

Один час возвращения
на праведный путь и добрых дел
в мире этом прекрасней
всей жизни в мире грядущем.
Пиркей Авот («Поучения отцов», гл. 4)

Театр – высшее из искусств, именно потому, что он эфемерен, и время уносит его целиком. Ведь даже музыка остается, будучи записанной. Только театр, как душа и жизнь человека…
Вс. Мейерхольд

Дату запамятовал, но помню абсолютно точно, что день этот выпал на четверг. Накануне заведующая отделом культуры республиканской газеты «Молодежь Молдавии» Лена Швецова сказала мне: «Кровь из носу, но в четверг ты должен принести интервью с Марией Биешу. Оно пойдет в воскресный номер. Мне редактор уже сделал замечание, что мы слабо освещаем культурную жизнь республики».

В то утро директор Городского муздрамтеатра, запершись в своем рабочем кабинете, предавался невеселым размышлениям. Дела в подведомственном ему заведении пребывали в весьма плачевном состоянии.
Постоянное шарахание творческого коллектива между навязанными «идеями соцреализма», системой Станиславского и робкими поглядываниями в сторону западного модерна превратили репертуар в малопривлекательную солянку. Театральный зал все больше походил на почти пустынный оазис, где тоскливо вздыхали забредшие сюда в поисках романтики влюбленные пары.